SHERWOOD-таверна. Литературно-исторический форум


Форум Шервуд-таверна приветствует вас!

Здесь собрались люди, которые выросли на сериале "Робин из Шервуда",
которые интересуются историей средневековья, литературой и искусством,
которые не боятся задавать неожиданные вопросы и искать ответы.

Здесь вы найдете сложившееся сообщество с многолетними традициями, массу информации по сериалу "Робин из Шервуда", а также по другим фильмам робингудовской и исторической тематики, статьи и дискуссии по истории и искусству, ну и просто хорошую компанию.

Робин из Шервуда: Информация о сериале

Робин Гуд 2006

История Средних веков


Музыка и кино


Джордж Мартин, "Песнь Льда и Огня"

А ещё?

Остальные плюшки — после регистрации!


При копировании и цитировании материалов форума ссылка на источник обязательна.

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.

Вы здесь » SHERWOOD-таверна. Литературно-исторический форум » Быт Средневековья » Женщины, дети, семья в средние века>>

Женщины, дети, семья в средние века>>

Сообщений 31 страница 60 из 202


Еще немного о средневековых  женщинах.
(на английском).

Heroic death of a woman crusader  (Героическая смерть женщины - крестоносца)

'Among those carrying soil to the city ditch to build an earthwork for the assault, was a certain woman who was working hard and diligently to further the task.
Without stopping she went tirelessly to and fro, encouraging the others, until finally her zeal brought an end to life and work simultaneously. A great crowd of all ages and both sexes was bustling about trying to complete the task as soon as possible; this woman was hurrying to deposit her load when a Turk, lying in ambush, struck her a fatal blow with a javelin. She fell to the ground and lay writhing in agony. With what breath she had left she spoke to her husband and others who had hastened over when they heard her groans.
My love,' she said, tearfully but urgently,
'my dear lord, I beg and beseech you by our sacred marriage vows and by the love we have shared, don't let my body - for I shall soon be dead - be moved from this spot. I can do no more for the work alive, but if my corpse has a share in it I shall feel I have made some contribution. Let it lie in the ditch in place of a load of earth - it will soon turn to earth, anyway.' She earnestly begged the crowd around her to make sure that this was done, and not long afterwards breathed her last.'
About the Source

Осада Акры была одной из самых длительных в Средние Века. Она началась летом 1189 и закончилась в Июле 1191.
The Christians besieging the city were successful when the Muslim garrison surrendered to the Christian army led by King Richard I of England and King Philip II Augustus of France. The Turks were part of the Muslim force defending the city.
This extract is from the 'Itinerarium regis Ricardi' (Journey of King Richard). This chronicle was compiled in the early 13th century by Richard, a canon of the Augustinian Priory of Holy Trinity in London. He describes the events of 1187-1192, but was not actually present at any of them. He bases his accounts on an eye-witness account by a Templar chaplain of the events from 1187-1190, and on an old French rhyming chronicle by Ambroise, possibly a Norman clerk, for the later events.

Magna Carta - clauses concerning women

'(7) At her husband's death, a widow may have her marriage portion and inheritance at once and without trouble. She shall pay nothing for her dower, marriage portion, or any inheritance that she and her husband held jointly on the day of his death. She may remain in her husband's house for forty days after his death, and within this period her dower shall be assigned to her.
(8) No widow shall be compelled to marry, so long as she wishes to remain without a husband. But she must give security that she will not marry without royal consent, if she holds her lands of the Crown, or without the consent of whatever other lord she may hold them of.'
About the Source
These clauses are about the feudal system and the place of women within it. The King had a right to make the widows and daughters of barons marry for money. The barons in turn could deal with their own tenants in the same way.
From the 'Magna Carta'.

Life of a bond servant woman
Жизнь  крепостной женщины

1234 - 1266

'A servant woman is ordained to learn the wife's rule, and is put to office and work of travail, toiling and slubbering. And is fed with gross meat and simple, and is clothed with clothes, and kept low under the yoke of thraldom and serfage. Also if a servant woman be of bond condition, she is not suffered to take a husband at her own will; and he that weddeth her, if he be free afore, he is made bond after the contract. A bond servant woman is bought and sold like a beast. And if a bond servant man or woman be made free and afterwards be unkind, he shall be called and brought again into charge of bondage and thraldom. Also a bond servant suffereth many wrongs, and is beat with rods. And therefore among all wretchedness and woe the condition of bondage and thraldom is most wretched. It is one property of bond serving women to grudge and to be rebel and unbuxom to their lords and ladies. And when they be not held low with dread, their hearts swell, and wax stout and proud. Dread maketh bond men and women meek and low, and goodly love maketh them proud and stout and despiteful.'
About the Source
This description of the life of a bond servant woman was written by an English friar in the 13th century. A bond servant was a slave to his or her master. The writer of this piece thinks it is a good idea to keep the slaves in their place.

Quoted in translation in R. Steele, ed.,' Mediaeval Lore from Bartholomew Anglicus', London, 1905".

Отредактировано Marion (13-08-2010 20:33:34)



И конечно иллюстрации. Без них никуда.

Когда кузнец поранил руку, его жена взяла в руки молот и заменила мужа на "боевом посту".
This is an illustration from the 'Holkham Bible Picture Book', which was created in England between 1327 and 1335.

Жена бьет мужа. За что?
1325-1335. Luttrell Psalter. … ealms.html

Еще одна норманнская леди.

и еще одна. … alLady.JPG

Отредактировано Marion (01-03-2009 13:21:22)



Еще о дамских седлах и... амазонках.

"Как ездили наши прабабушки
По-английски дамское седло называется «боковым». Действительно, на самых древних образцах, известных по крайней мере с IX века, приходилось сидеть боком: такое седло было похоже на небольшое сиденье с дощечкой-подножкой, и часто дама была лишь пассажиром, а лошадь вел под уздцы слуга: активная езда в таком седле была сопряжена с определенными трудностями. Впрочем, наиболее ловких всадниц это не смущало: они все равно умудрялись сохранять полный контроль над своими конями.
Эта модель седла, изобретенная кельтами, постепенно распространилась по Европе. Она претерпевала различные усовершенствования, но прошло немало веков, прежде чем всадница смогла достаточно уверенно чувствовать себя на лошади. Только в XV веке появились седла с одной лукой для правой ноги. Вторая лука была добавлена уже в XIX веке, после того как егерь графа Баклея сломал ногу, упав с дамского седла на прыжке. (Хоть дамские седла и предназначались для прекрасного пола, но лошадей-то дамам обычно готовили мужчины.) Без второй, нижней луки, обеспечивающей опору левой ноге, всадница легко могла потерять равновесие. Впрочем, это изобретение у англичан оспаривал французский мастер верховой езды Жюль Шарль Пеллье. Модель дамского седла, употребляемая современными амазонками, появилась в самом начале XX века. Даже хлысты в женских руках впервые замечены только в XVIII веке, и то вначале скорее как элемент костюма, а не полноценное средство управления.
Слово «амазонка» в качестве названия способа езды, судя по всему, ввели французы. Правда, амазонки древности если и ездили как-то по-особому, то точно не в дамских седлах: седел у них не было вовсе. Сравнивая своих современниц с воительницами прошлого, мужчины отдавали должное их храбрости и ловкости. Действительно, на первый взгляд кажется, что ездить в дамском седле гораздо сложнее: сидишь нога за ногу, практически на одном балансе. Однако не зря дамское седло прошло столь длительную эволюцию: оно позволяет всадницам прочно держаться и чувствовать себя не менее комфортно и безопасно, чем в обычном седле. Современные амазонки не только участвуют в охотах и конкурах, но могут даже выполнять сложнейшие школьные прыжки. Более того, езда в дамском седле на самом деле требует гораздо меньше физических усилий, чем «обычная» посадка. Правда, самой сесть в дамское седло весьма проблематично: как правило, амазонку подсаживают.
Дамы эпохи барокко ездили верхом в своих повседневных платьях. Специальный костюм всадницы – амазонка – появился только в начале XIX века".

"() Поначалу и мужчины, и женщины ездили на обе стороны. Дамские седла появились не сразу. По некоторым сведениям, в IX, а по другим, в XII веке нашей эры женщины ездили на мягком седле - фактически на подушке, к которой где-то в это же время приспособили дощечку, на которую дама могла поставить свои ноги. Как правило, кавалер под уздцы вел лошадь, на которой таким образом ехала дама. Иногда дама ехала, сидя боком за кавалером.
В средние века женщину рассматривали как беспомощное существо, которое рыцарь должен всячески оберегать. Однако в это же время охота и турниры служили теми видами спорта, в которых эти самые рыцари доказывали свою состоятельность, и дамы не хотели упустить свой шанс посмотреть на действо. Желание дам видеть, что же происходит на охоте, привело к тому, что дамское седло было усовершенствовано и постепенно стало принимать тот вид, который оно имеет сейчас. Изменилась и сама манера сидеть в таком седле: корпус дамы развернулся параллельно плечам лошади, что сообщило большую безопасность езде и предоставило больший контроль над лошадью. Вскоре после изменения посадки дам была изобретена и первая верхняя лука для поддержки правой ноги всадницы. Считается, что в Англию такую манеру езды в 1382 году привезла Анна Богемская, жена Ричарда II.
Вторая верхняя лука была изобретена во Франции около 1580 года, во время Екатерины Медичи - страстной поклонницы охоты и верховой езды. Теперь всадница могла перекинуть свою правую ногу через одну из верхних лук, а вторая поддерживала эту же ногу справа, что сделало дамскую езду более безопасной".

Отредактировано Marion (01-04-2009 13:26:26)




Еще иллюстрации к теме:
Средневековый вариант "кенгуру". Т.н. "котомка".
"Дама" в гербовом платье. Реконструкция.

4. Будни обитательниц замков.

миниатюра из "Больших французских хроник"

источники изображений:

Отредактировано Marion (30-03-2009 16:29:23)



К вопросу о развитии женского самосознания в средние века (вместо заключения)

      Ева и Мария - таков был образ женщины в средневековой культуре. Эта двойственность в оценке женской природы достаточно точно отражает и противоречивость статуса женщины в обществе той эпохи.
      Вытеснение женщины в сферу частной жизни, особенно усилившееся в высокое и позднее средневековье, привело к тому, что в публичной сфере господствовали мужчины. Женщины были ограничены в возможностях проявления своих способностей в политике, культуре, административной и профессиональной деятельности. Однако и на этом поприще многие женщины вошли в историю - как искусные ремесленницы, оригинальные мыслители, мудрые правители, пассионарные военачальники. Первостепенную роль женщина играла в сфере приватной - в семье, в домашнем производстве; мать и жена, управительница домом и имением, она обладала реальной властью в доме, являлась эмоциональным центром семьи. Все это происходило на фоне доминирования на протяжении тысячелетней средневековой истории представлений о женской природе как, в лучшем случае, о слабой, в худшем - греховной, порочной.
    Как же сами женщины относились к таким представлениям? Судить об этом сложно; голос их едва слышен. И тем не менее те немногие женщины, которые сумели в подобных условиях добиться успехов в интеллектуальном творчестве, пытались предложить свой взгляд на проблему.
    Хросвита Гандерсгеймская в своих пьесах спорит с античным драматургом Теренцием, которого называет учителем; и если римский писатель неизменно пишет о слабости женской природы, то Хросвита подчеркивает чистоту и силу своих героинь (Bullough, 1973, p. 159).
    Хильдегарда Бингенская (о Хросвите и Хильдегарде см. также гл. VII), затрагивая вопрос о природе женщины, обращается к проблеме первородного греха. Примечательно, что, разбирая вопрос об ответственности Евы, она не ставит под сомнение идею природной женской слабости. Однако она видит в этой слабости не отягчающее, а смягчающее вину женщины обстоятельство, и этот тезис является важным в ее апологии женщины.
    Хильдегарда в своих сочинениях подчеркивала, что женщина отличается от мужчины по физической и психической структуре (она создана не из глины, как Адам, но из живой плоти, плоти мужчины), что женщина мягче и слабее и именно по этой причине Ева первой поддалась искушению (Hildegard, p. 117; Lerner, p. 59, 144). Но за слабость женщину нельзя осуждать - ведь таковой ее создал Господь. То, что согрешила именно женщина, даже хорошо: ведь если бы заповедь нарушил более сильный, более совершенный Адам, то его грех был бы значительно сильней и спасения достичь было бы невозможно (Lerner, p. 60-61).
    Отличаются от господствовавших в патриархатном сознании и рассуждения Хильдегарды по вопросу о природной сексуальности Евы. Мыслительница полагала, что именно сексуальность послужила истинной причиной грехопадения. Но любовь и сексуальность, по мнению Хильдегарды, существовали еще до грехопадения - и тогда они были свободны от похоти (Lerner, p. 60-61, 143).
    То, что грех и похоть пришли в этот мир, во многом связано с любовью и страстью Адама к Еве. Хильдегарда считает, что мужчина сильнее стремился к Еве, чем та к нему: мужчина получает от женщины большее удовольствие. Потому-то дьявол рассчитал, что если он сначала завоюет женщину, то влюбленный Адам будет делать все, что женщина захочет (Hildegard, p. 117). Таким образом, в концепции первородного греха Хильдегарды Бингенской не только Ева, но и Адам выступают не как субъекты, сделавшие сознательный выбор в пользу зла, но скорее как заложники своей сексуальности, причем Адам еще в большей степени, чем Ева (Hildegard, p. 117).
                                                                                                                   * * * * * * *
          Об ответственности Адама и Евы за грехопадение писала и Кристина Пизанская (1365-1430). Кристина родилась в Венеции в семье университетски образованных людей - и отец, и дед ее закончили университет и, оба занимали должности в Венецианской республике. Отец Кристины Томаззо Болонский сам учил Кристину тому, что знал; наиболее необычным было то, что, помимо прочих наук, он занимался с ней математикой и натурфилософией. Впоследствии Кристина не прекращала заниматься сама; в своих произведениях она обнаруживает хорошее знание античных источников, современной ей французской и итальянской литературы.
          Когда Кристина была еще ребенком, она вместе с отцом, которого французский король пригласил быть придворным астрологом, приехала во Францию и осталась там навсегда. В пятнадцатилетнем возрасте она вышла замуж за королевского секретаря, образованного и знатного Этьена де Кастела, которого многие исследователи считают одним из первых французских гуманистов, и была в браке с ним очень счастлива. Но всего лишь десять лет спустя она овдовела, оставшись с тремя детьми и матерью на руках (поскольку отец умер чуть раньше) совершенно без средств к существованию. Пытаясь их заработать, Кристина переписывала и украшала книги. По этой же причине Кристина обратилась к литературной деятельности - и снискала успех, не случайно ее считают первым профессиональным французским писателем, человеком, существовавшим за счет литературного творчества.
        Начинала Кристина с лирики, ее первый поэтический сборник был написан в 1402 году и представлял собой стихотворные новеллы о любовных романах. Постепенно она стала пользоваться известностью и приобрела покровительство ряда европейских монархов, в том числе Карла VI и его жены Изабеллы Баварской. Перу Кристины принадлежала не только и не столько поэзия, среди ее произведений - исторические, и дидактические труды и даже книга о военном деле. Среди ее работ - "Превратности судьбы", комментарий к "Метаморфозам" Овидия, автобиография и биография бургундского правителя. Последняя работа Кристины (1429 г.) была посвящена победе под Орлеаном Жанны д'Арк и коронации короля Карла VII - это была первая поэма, отмечающая знаменательное событие.
Важнейшей темой в творчестве Кристины, без сомнения, являлась защита достоинства женского пола, прав женщины, что позволило феминистской традиции считать Кристину "первой феминисткой". Уже в начале своего творческого пути, после 1402 года она вступает в спор с Жаном де Меном по поводу его "Романа о Розе" и патриархатной традицией в целом, защищая весь женский пол от нападок.
        Одно из самых знаменитых произведений писательницы - "Книга о Граде Женском" (1405), в которой она в полной мере изложила взгляды на сущность женской природы и роль женщины в обществе. Город женщин Кристины - это убежище всех достойных женщин, испытывающих несправедливость со стороны мужчин и общества. Возводить Град          Женский, по Кристине, означает оценить и защитить природу и добродетели женщин и опровергнуть все несправедливые предъявленные женщинам и женскому полу в целом обвинения. Кристина утверждает, что женщины такие же, как и мужчины, и ни в чем не уступают им ни телом, ни душой. Она последовательно защищает права женщины, например право быть образованной, и приводит многочисленные примеры образованных и достойных женщин, большинство из которых она почерпнула из уже упомянутой работы Боккаччо "О знаменитых женщинах". В этой работе Кристина Пизанская также обсуждала проблему искупления греха Евы. Она полагала, что хотя человеческая природа и низко пала из-за сотворения женщины, но затем вследствие этого же вознеслась гораздо выше (Кристина Пизанская, с. 230), поскольку благодаря Марии человек обрел намного больше, чем потерял из-за Евы, - люди соединились с Богом, чего никогда не случилось бы, не соверши прародительница своего проступка (Кристина Пизанская, с. 229). Поэтому люди, как мужчины так и женщины, должны быть даже признательны Еве за ее грех, без которого в конечном счете они не удостоились бы чести искупления (Кристина Пизанская, с. 229). Еще одна работа Кристины Пизанской, "Книга трех добродетелей", была написана как руководство для женщин всех слоев общества, которые желают стать достойными; Кристина рекомендует, как должно поступать в тех или иных случаях женщине-аристократке, женщине-купцу, как следует вести дом женщине-хозяйке.
                                                                              * * * * * * * *
          Другая работа, в которой автор-женщина пытается снять с женщины ответственность за первородный грех, - трактат Изотты Ногаролы (1418-1466) "О равном или неравном грехе Адама и Евы" ("De pari aut impari Adamae et Evae peccato"), написанный в 1451 году (см. Приложение). Изотта Ногарола, известная итальянская гуманистка, не случайно обратилась к этой теме. Всю жизнь она посвятила ученым занятиям и, встречая противодействие своим гуманистическим штудиям со стороны гуманистов-мужчин, много размышляла о природе женщины и ее праве на познание истины. Не удивительно, что в попытке защитить себя она, подобно другим обвинителям и адвокатам женщины, снова обращается к проблеме ответственности Евы за первородный грех.
          Изотта во многом вторит Хильдегарде Бингенской. В ее развернутой системе доказательств акцент на природную слабость Евы - один из основных аргументов защиты; по ее мнению, это обстоятельство дезавуирует вину прародительницы. Ведь природа сама по себе лишена греха, а поскольку слабость Евы была врожденной от природы, то ее нельзя за это упрекать: "Где меньше способности к пониманию и меньше стойкости, там меньше греха" (Isotae, vol. 2, p. 188). Природная слабость женщины проявляется в ее умственном несовершенстве, нестойкости, нетвердости и нерешительности: "Ева согрешила, нерешительная и нестойкая" (Isotae, vol. 2, p. 188). Изотта доводит этот тезис до логического конца: она утверждает, что поскольку Адам был создан более совершенным и разумным, постольку он должен был хорошо присматривать за женщиной. Но раз он этого не сделал, то главная ответственность за первородный грех должна быть возложена на него (Isotae, vol.2, p. 206-207). Гуманистка обращается еще к одной важнейшей теологической проблеме - о свободе воли человека. Свободен ли был Адам в своих поступках? Ведь если он был не властен не следовать за женой, то нельзя говорить и о свободе его воли; между тем человек потому является образом и подобием Божиим в христианской доктрине, что он свободен. Таким образом, понимание взаимосвязи свободы и ответственности не позволяет полностью снять вину с Адама. Оба прародителя, Адам и Ева, нарушили божественную заповедь, поэтому они должны нести ответственность совместно - эти рассуждения Августина Блаженного были хорошо известны в средневековой культуре. Изотта же, поддерживая тезис о свободе воли человека, проявленной в истории грехопадения, полагает, что на Адаме лежит большая ответственность, причем она опять апеллирует к женской слабости: поскольку женщина была несовершеннее мужчины, она не могла вынудить его на этот поступок - ведь тот, кто принуждает, всегда сильнее того, кого принуждают (Isotae, vol. 2, p. 207).
        Отвергает гуманистка и обвинение в гордыне, предъявлявшееся Еве. Изотта считает, что той двигала не гордыня стремления сравняться с самим Богом, не легкомысленность погони за удовольствиями, но жажда познания, познания добра и зла (Isotae, vol. 2, p. 201-203). Между тем в идеологии гуманизма было общепринято, что стремление к знанию является естественным и универсальным свойством каждого человека и потому не может порицаться. Следовательно, за естественную жажду знания нельзя порицать и Еву. Для гуманистки знаменательным является тот факт, что к знанию потянулся не созданный более совершенным мужчина-Адам, а женщина-Ева. Доказывая необходимость, полезность знания для человека и правомерность устремлений прародительницы, Изотта тем самым в значительной мере снимает с Евы вину за грехопадение.
          Еще один аргумент обвинителей Евы: сама тяжесть телесного наказания женщины - "бремени в болях производить на свет детей" - подчеркивает степень ее вины. Полемика с ним содержится в трактате "Диалог Изотты Ногаролы из Вероны о том, кто - Адам или Ева - больше согрешил" ("Dialogus Isotae Nogarolae Veronensis quis Adam vel Eva magis peccaverit"), который являлся версией трактата Изотты, по всей вероятности относящейся к XVI столетию. В нем более явно отразились новые, гуманистические взгляды на природу человека, широко распространившиеся в Европе на рубеже нового времени. Одним из основных положений идеологии гуманизма была идея высокого достоинства человека, его безгрешности, неиспорченности. Этот тезис требовал пересмотра большей части представлений о последствиях первородного греха, о порче, извращении человеческой природы. Обращаясь к тезису об особом наказании женщины, автор трактата утверждает, что вынашивание и рождение детей не может быть наказанием для женщины, - боль проходит, и та радуется своему ребенку (Isotae, vol. 2, p. 234-235); то, что даровано женщине от природы, не может считаться наказанием. Но если нет особого наказания для женщины, то, может быть, не было и особого преступления, задает риторический вопрос автор.
                                                                                   * * * * * * * *
          Наконец, обратимся к взглядам еще одной итальянской гуманистки, Лауры Череты (1469-1499). Лаура родилась в провинциальном городе Брешиа. Про ее семью известно лишь, что она относилась к городской торгово-ремесленной элите. Отец ее, Сильвестр Черета, был гуманистически образованным человеком, и именно ему принадлежит заслуга обучения дочери. Первую известность Лаура получила, как и другие гуманистки, в самом раннем возрасте, однако, в отличие от многих, она не бросила литературные занятия с замужеством, а продолжила их. Не оставляла она studia humanitatis и некоторое время после того, как муж ее умер (а овдовела Лаура 18 месяцев спустя после свадьбы).
        Отметим, что Лаура Черета писала на латыни, причем стиль ее, обогащенный множеством риторических украшений, не уступал стилю самых образованных гуманистов-мужчин. Лаура учила греческий и читала письма, написанные на этом языке. Произведения Череты типичны для гуманизма и по форме: это речи, инвективы и письма, которые носили обычно публичный характер, имели названия и представляли собой по сути дела речи. Обращает на себя внимание ее блестящее знание античной культуры, о чем свидетельствует использование примеров из древней истории, обилие цитат из произведений греческих и римских авторов.
      Проблема, которая особенно волновала Лауру и к которой она возвращалась на протяжении всей своей недолгой литературной жизни, - возможность участия женщин в гуманистическом движении. Гуманисты-мужчины в большинстве своем весьма прохладно относились к перспективе участия женщин в studia humanitatis. Осознавала ли Лаура необычность своего положения, его маргинальность, то есть принадлежность одновременно к двум взаимоисключающим друг друга, в представлении современников, группам, - она была женщиной и участником гуманистического движения? Очевидно, да. И способствовало этому то сопротивление среды, которое ей, женщине незнатного происхождения, пришлось преодолевать в еще большей степени, чем женщинам-аристократкам. Свидетельства такого сопротивления мы встречаем во многих письмах Лауры. Это и осуждение ее ученых занятий со стороны современниц, косвенным доказательством чего являются ее инвективы, и версия о том, что автором работ Лауры в действительности является ее отец, к опровержению которой гуманистка возвращается многократно.
        Рассмотрим систему защиты женщин у Лауры. В письме Августину Эмилию гуманистка использует достаточно распространенный в апологиях женской природы аргумент, согласно которому женщина сотворена не из земли и праха, как мужчина, а из плоти человека Адама. Таким образом, в онтологическом плане женщина отнюдь не менее совершенна, чем мужчина и, следовательно, обладает не меньшими возможностями для нравственного и интеллектуального саморазвития. Между тем, с горечью отмечает Лаура, женщины часто предпочитают искусство украшения и этим привлекают мужчин; выставляя себя, многие жены разрушают брак, и никогда ранее не было столько суетности и тщеславия. Неужели женщины рождены для этого? Женщина должна искать чести, а не обольщения, полагает гуманистка, противопоставляя Клеопатре цельность Ребекки, а Елене - скромность Рахили (Rabil, p. 83, 105).       
        Кроме того, по мнению Лауры Череты, женщина может и должна быть образованна. В письме Альфонсу Тибуртинскому она негодует по поводу утверждений некой Лукреции, что не может быть равенства полов в интеллекте и образовании. Развитие этой темы мы видим в письме Луцилии Вернакуле, представляющем собой речь с заголовком "Против женщин, порочащих ученых женщин". (А. Рэбил полагает, что в нем Черета показывает себя "самой агрессивной женщиной своего века в вопросе защиты образованности для своего пола"; Rabil, p. 95.) Зависть движет теми женщинами, пишет она, которые отрицают, что женщина может быть красноречива в латыни. Столь безумное утверждение простительно для мужчин, но невозможно для женщин, которые тем самым клевещут на свой пол и самих себя. Сильные только в сплетнях, они жаждут истребления ученых женщин со всей своей завистливой яростью. Черета недоумевает, почему она должна терпеть их, в то время как благородные женщины восхищаются ею. Она не будет безучастна, поскольку лучшие не должны быть попираемы худшими. Это для последних более пристало быть молчаливыми. Между тем и они легко могли бы достичь успехов в учении (см. Приложение). Тема способности женщины к образованию получает развитие в письме некоему Бибуло Семпронию, имеющем название "В защиту свободного образования женщин". Тот оценил ее успехи в обучении как уникальные, но Лаура неожиданно принимает этот комплимент за оскорбление для женского пола, тем более что ее собственные успехи, как она считает, еще невелики. Она приводит хрестоматийные примеры ученых женщин древности: пророчиц, ораторов, поэтесс. К ним, полагает Черета, могут быть добавлены современницы - Николога Санути, Изотта Ногарола, Кассандра Феделе. Эти примеры показывают, что природа справедлива в распределении своих даров. Лаура соглашается, что ученые женщины более редки, чем мужчины. Причины этого, по ее мнению, не в меньших способностях женского пола, но только в обычае, который поощряет заботу женщины лишь о своем теле. Женщинам же не хватает смелости противостоять обычаю. Между тем знание достигается не благодаря происхождению или случаю, но благодаря нашим собственным усилиям, полагает она. Анализируя свои успехи в studia humanitatis, Черета подчеркивает, что главная причина их - не талант, но прилежание (см. Приложение). В письме Бенедикту Арсагису Лаура утверждает: следует хвалиться не мудростью, но, стремясь к бессмертию, трудолюбием и усердием (Cereta, 1985, p. 136). Она пишет также: "Нет какого-то специального таланта, даруемого нам Господом в качестве подарка. Природа дает каждому достаточно. Это открывает для всех двери выбора" (Cereta, 1640, p. 192-193). Параллели с ренессансной идеей благородства очевидны. Хотя гуманисты-мужчины, как уже отмечалось выше, не распространяли этот принцип на женщину, он не мог не породить следующую цепь рассуждений: если ренессансная трактовка благородства верна для человека вообще, то она верна и для женщины и, следовательно, та может преодолеть собственное несовершенство, предрассудки века, несправедливость обычаев; если верна ренессансная трактовка достоинства человека, то женщина просто обязана добиться этого. И, фактически, к таким выводам приходит Черета.
        Развитие женского самосознания, наряду с другими важными факторами - "идеализирующей женщину" тенденцией (М.М. Бахтин), отразившейся в куртуазном культе Прекрасной Дамы, еретическими представлениями о сотериологической миссии женщины, все чаще распространявшимся теологическим оправданием женской природы - постепенно подготовили почву для появления на рубеже нового времени произведений (таких, как "Защита женщин" и, позднее, трактаты итальянца Кастильоне, немца Агриппы, и ряда других), в которых не только реабилитируется природа женщины, но и последовательно отстаиваются ее права.

© Татьяна Рябова 1999

Рябова Т.Б. Женщина в истории западноевропейского средневековья. Иваново, 1999. C. 159-167.



Женщины темных веков. Англо-саксонский вариант.


Источник: Фрэнсис и Джозеф Гис. Брак и семья в средние века. РОССПЭН Москва 2002. Стр.:63 — 69

Frances and Joseph Gies Marriage and Family in the Middle Ages. Harper and Row Publishers 1987

Судебники англо-саксонских королей сообщают некоторые сведения о порядке наследования: женщины участвовали в получении наследства вместе с детьми и близкими родственниками, часть земли могла быть свободно отчуждена по завещанию, тогда как другие земельные владения, полученные от родича, должны были оставаться во владении семьи. Законы Этельберта (конец VI — начало VII в.) устанавливают, что женщина, родившая мужу ребенка, наследует половину его имущества. Судебник короля Альфреда (IX в.) ограничивал круг наследников земельного владения, доставшегося умершему от родственников, его родичами любой степени. Согласно законам короля Кнута (XI в.), если человек умирал, не оставив завещания, его имущество следовало разделить «очень справедливо между женой, детьми и близкими родственниками, каждому — причитающуюся ему долю», причем ни «близкие родственники», ни «доля» не оговорены.

В завещаниях англо-саксонского времени не заметно какого-либо предпочтения в наследовании земельных владений, отдаваемого сыновьям перед дочерьми или старшим сыновьям перед младшими. Земля оставалась жене, иногда с условием, что после ее смерти владение  должно  вернуться  в  собственность  семьи мужа или быть передано церкви, иногда — без всяких условий. Земля могла быть завещана широкому кругу родичей,   в  том  числе  часто  женщинам:   матерям, отцам, сыновьям, дочерям и зятьям, братьям и невесткам, внукам и внучкам, как по мужской, так и по женской   линиям,   племянникам   и   племянницам   с обеих сторон, даже пасынкам и падчерицам, крестникам и крестницам, а также воспитанникам. В завещании короля Альфреда объясняется, что его дед оставил  свои  земельные  владения родственникам  по мужской линии, а не по женской — «по линии копья, а не пряслица», — подразумевается, что дед был свободен в своем выборе, но что, возможно, сделанный им выбор был обычным. Сам же Альфред предпочитает оставить свои земли всем детям, мужского и женского  пола,  с  единственным условием:  наследники могут выкупить землю у наследниц. Один военачальник,  современник Альфреда,  оставил больше земли своей дочери, чем сыну (возможно, незаконнорожденному) и завещал часть своего имущества родственникам по отцовской, а часть — родственникам по материнской линии.

Однако наследование трона могло осуществляться только по мужской линии, и генеалогия королей велась агнатически (по мужской линии). Королевские династии насчитывали многие поколения, обычно через исторического деда и прадеда до мифологических предков.

Брачные соглашения включали те же условия, что и у других германских народов на континенте. По Законам Этельберта, жених выплачивал выкуп за невесту, который в конце англо-саксонского периода, кажется, шел невесте; жених дарил невесте также mor-gengifu «утренний дар», англо-саксонский вариант Morgengabe, в Англии выражавшийся обычно в форме земельного дарения. Согласно документу, датирующемуся, вероятно, концом X в., во время обручения жених должен был дать обещание родственникам невесты «обращаться с ней по законам Божиим так, как мужчина должен обращаться со своей женой; а его друзья должны служить поручителями». Кроме того он был обязан предоставить свидетельства того, что способен содержать ее, а «затем объявить, чту он дарует ей за согласие принять его сватовство и что он дарует ей, если она проживет дольше, чем он», т.е. определить вдовью часть. Когда соглашение было достигнуто по всем пунктам, «родичи должны приступить к обручению своей родственницы в качестве жены и передаче ее в законный брак тому, кто просил ее».

В документе определено, что, «согласно порядку», должен присутствовать священник (хотя, видимо, это не было обязательным условием), чтобы «соединить их вместе благословением Божьим», и что следует позаботиться, чтобы «они не состояли в слишком близком родстве». Приготовления к свадьбе должны «угодить» не только родичам невесты, но и самой невесте. Судебники Кнута свидетельствуют, что самое позднее в начале XI в. и государство, и церковь считали необходимым согласие вступающих в брак на его заключение. «И ни вдова, ни девушка не может быть насильственно отдана замуж за человека, которого она не любит, или выдана за деньги, если только он [жених] не захочет дать что-либо по своей собственной воле»31. Сомнительно, правда, что семьи будущих женихов и невест всегда подчинялись духу закона.

Завещания трех женщин X в. содержат списки передающегося наследникам или церкви постельного и столового белья, накидок на сидения и тканей для стен, что предполагает наличие приданого, дополненного их собственным рукоделием. Женщина из Сомерсета по имени Вулфвару оставила в наследство монастырю св. Петра в Бате «облачение для мессы со всем, что к нему принадлежит, и наилучший алтарный покров из всех, какие у меня есть, и набор постельных принадлежностей с гобеленом и пологом и со всем, что к нему относится», оставив гобелены, постельные принадлежности и столовое белье двум своим сыновьям. Другая дама, Винфлэд, оставила своему внуку два сундука, содержащих «набор постельного белья — все, что необходимо для убранства одной постели»,  внучке — два других сундука с ее «лучшим пологом для постели и льняным покрывалом и всем постельным бельем, которое входит сюда». Третья, Этельгиву, завещала распределить оставленные ею домашние принадлежности, включая гобелены и накидки для сидений среди ее родственников и женщин-служанок.

Единственные сохранившиеся брачные контракты — два англо-саксонских документа начала XI в. — показывают, каких даров могла ожидать невеста из высшего слоя, а также свидетельствуют, что эти дары получала скорее она сама, чем ее родичи. В одном документе знатный человек по имени Вульфрик, составляя брачный контракт с сестрой архиепископа, «обещал ей поместья в Орлетоне и в Риббесфорде в пожизненное владение... и дал ей поместье в Альтоне, которое она может подарить и передать тому, кому она захочет как при жизни, так и после смерти, как она найдет это нужным; и обещает ей 50 манкусов34 золота и 30 человек и 30 коней». Другой документ определен как «соглашение, которое Годвине заключил с Брихтриком, когда сватался к его дочери. В первую очередь он дарит ей фунт золота, чтобы склонить ее принять его предложение, и поместье в Стрите со всем, что принадлежит к нему, и 150 акров в Бурмар-ше и сверх того 30 быков и 20 коров и 10 коней и 10 рабов».

Как и римляне и Меровинги, англо-саксы ранней поры спокойно относились к разводам, инициированным мужчиной, но в отличие от них они почти так же спокойно относились и к разводам, инициированным женщиной. Законы Этельберта, составленные в VII в., содержат статью, которая устанавливает беспрецедентную вседозволенность: «Если [жена] хочет уйти, забрав с собой детей, то она должна получить половину всего имущества». Закон идет еще дальше: «Если муж хочет удержать [при себе детей], [она должна иметь ту же долю,] что и ребенок». В этом раннем судебнике прелюбодеяние рассматривается столь же практично. Обманутый муж должен получить компенсацию от любовника жены в виде выплаты вергельда, он же должен найти мужу другую жену «на свои собственные деньги и привести ее в дом» пострадавшего. В следующем столетии король Нортумбрии Эггфрид развелся с Этельдрид, потому что она отказывалась спать с ним. Епископ Вилфрид рассказал Беде, что Эггфрид «обещал, что отдаст ему (Вилфриду) много земель и много денег, если он уговорит королеву согласиться на возвращение свадебного дара». Королева была отдана в монастырь. Другие англо-саксонские короли успешно разводились со своими женами по неизвестным нам причинам, видимо, без вмешательства церкви.


37женщины Средневековья

Тут много статей про женщин средневековья.



Выдержки из книжки М.Роулинга «Европа в Средние века»

« В Средние века женщины постоянно балансировали где-то между сточной канавой и пьедесталом»

Точка зрения церкви, озвученная и монахами, и высшим духовенством, заключалась в том, что женщина – это орудие дьявола, главный соблазн и вечное искушение, а потому должна считаться злом и существом низшим по сравнению с мужчиной.
Примером подобного отношения было множество.
Некий Николо Бийярд в 13 в. Заявил: «Мужчина должен наказывать свою жену и бить её для её же блага, поскольку она часть его домашнего хозяйства, а хозяин может делать со своей собственностью всё, что ему угодно».
В каноническом праве говорилось: «Совершенно ясно,что жены должны повиноваться своим мужьям и быть им почти слугами».
Даже добрейший прелат Парижа в 14 веке наказывал своей жене «вести себя подобно собаке, которая всем сердцем и глазами устремленана своего хозяина, и даже когда хозяин наказывает её и кидает в неё камни, собака, виляя хвостом, везде следует за ним…жена должна всегда испытывать к мужу чувство искренней и безусловной любви».
В обычном праве 13 века содержится следующая статья определяющая статус одного из новых городов Гаскони: «Все жители Вильфранса имеют право бить своих жен, не доход при этом до убийства».  :angry:
Рыцарь Ла Тур в знаменитой книге наставлений своим дочерям рассказывал им о благородной даме, которая ругая мужа на людях, так разозлила его, что «он ударом кулака свалил её с ног, а затем ударил ногой по лицу и сломал ей нос, так, что она никогда уже не могла открывать людям своё изуродованное лицо». :mad:
На противоположном конце общественной лестницы находились простолюдинки, которых, когда они осмеливались перечить своим мужьям, окунали с головой в пруд.

Но...Изложенное выше не в коем разе не говорит о том, что это было везде и повсеместно. Мужчины были разные и не стоит из-за этих,приведённых здесь случаев, считать, что это было нормой.
Помимо стихов Средневековье сохранило нам удивительно-нежные и трогательные переписки между супругами.
Вот как, например, как пишет о своей жене рыцарь Ла Тур в книге наставлений своим дочерям: ” У меня была жена красивая и честная…она любила песни, баллады и поэмы и любила всё новое. Однако смерть забрала её у меня, и я провел много дней в тяжелых раздумьях и печали. И всё ещё оплакиваю её. Ведь настоящее сердце никогда не забудет женщину, которую оно любило”.

Вот ещё одно доказательство. Миниатюра из Манесского кодекса. :rolleyes:
Клуб "Цитадель"

Отредактировано иннета (21-06-2009 16:17:09)



Женщины и война: 12 век                                 

*Алруд, графиня Бертинорская в Италии, вела свою армию и сорвала штурм Ауконы в 1172. Она также приняла участие в нескольких сражениях, по пути в свой замок.

*Папская булла 1189 года запрещала женщинам принимать участие в Третьем Крестовом Походе. Но ее широко игнорировали.
Королевы Элеанора Аквитанская, Элеанора Кастильская, Маргарита Прованская, Флорина Датская и Беренгария Наваррская , как известно, ушли в Крестовый Поход.
Гилберт де Ногент написавший историю Крестовых походов, упомянул среди прочего и "отряд Амазонок", сопровождавших Императора Конрада в Сирию, а также женщин-крестоносцев в армии Вилльяма, графа Поитье.

*Петронилла, графиня Лестера приняла участие в восстании мужа против Генри II в 1173 году. Согласно Jordan Fantosome "она была одета в хауберк и несла меч и щит".

*Мод де Валери (1155-1210) из Уэльса, также известная как Матильда, Молл Уолбай или Леди Ла Сена защищала Pain's Castle

Людовик VII принимает крест и отправляется во Второй крестовый поход. Справа — Элионора и аббат Сугерий.
Витраж XIX века из аббатства Сен-Дени

Источник -

Отредактировано иннета (20-04-2009 20:06:14)



Надеюсь, это не будет считаться флудом.  :blush:


Евгения Морозова
Вместо предисловия

      Как известно, статистика знает все. В том числе и какое количество близнецов проживало и живет в настоящее время на земле. Единственное, чего статистика не знает — это сколько из родившихся близнецов оставило заметный след в мировой культуре.
      Сразу оговоримся: все вышесказанное не относится к гениям. По подсчетам генетика В. П. Эфроимсона, за всю историю цивилизации родилось и творило около четырехсот человек, которых можно было бы назвать гениальными. Если за гениальность принимать наивысшую степень проявления творческих сил человека, связанную с созданием качественно новых, уникальных творений, то сразу можно утверждать: рождение гения есть единичное, штучное явление. Весь список, приведенный Эфроимсоном, подтверждает сделанный вывод.
Небольшой нигерийский городок Игбо-Ора, население которого насчитывает несколько десятков тысяч человек, по праву носит титул мировой столицы близнецов. Здесь ежегодно появляется на свет невероятное число двойняшек и тройняшек — в среднем по 50 двоен и троен в год. Рекорд пришелся на 1985 год: 58 пар двойняшек и одна тройня.
Научного объяснения этому феномену так и не найдено: не подтвердились версии об особом составе местной воды и о воздействии любимого жителями города маниока — растения с высоким содержанием крахмала. Сами жители Игбо-Ора, принадлежащие к одной из наиболее многочисленных народностей страны — йоруба, объясняют этот факт «просто». По преданию, основатели города были родителями близнецов, и с тех пор каждая семья старается следовать примеру предков. Родители радуются каждой двойне и тройне: у йоруба существует поверье, что близнецы приносят семье удачу и достаток.
      В нашу задачу, разумеется, не входит научный анализ такого сложного и многостороннего явления, как гениальность. Попробуем порассуждать на тему менее возвышенную, но не менее значимую: близнецы и история, близнецы и культура, близнецы и общественное отношение к ним.

  На заре цивилизации

      Восприятие любого явления есть проявление культуры общества. По отношению к близнецам у примитивных народов существовало (и до сих пор существует) две точки зрения. Согласно одной из них, рождение близнецов — добрая примета, приносящая счастье не только родителям, но и всему народу. У племен Новой Гвинеи рождение близнецов считалось знаком расположения богов. Родители одаривались богатыми подарками, а детям приписывали сверхъестественную силу и необыкновенные способности, например нечувствительность к любым ядам.
      Более распространенной точкой зрения у народов раннего общества (включая Китай, Дальний Восток и часть Африки) являлось отношение к рождению близнецов как к результату вмешательства в земные дела нечистой силы. Мать вместе с детьми-близнецами подлежала уничтожению. В некоторых племенах рождения близнецов боялись, поскольку считалось, что отец одного из них — божество, а другого — дьявол. Сына дьявола следовало принести в жертву, причем обязанность определения ребенка, на котором лежала печать дьявола, возлагалась на шамана.
      Что только не творили с бедными детьми, имевшими несчастье родиться близнецами: живыми закапывали в землю, сжигали на костре, отдавали на воспитание в другое племя, сразу же после рождения продавали в рабство за большие деньги, некоторые племена, чтобы отвести гнев богов, близнецов (и мальчиков, и девочек) лишали способности к деторождению.


      Даже королевские покои нечасто, но внушительно сотрясались от жутких слов главного распорядителя по надзору за наследниками (другими словами — хранителя чрева королевы): «Ваше величество! Двойня!» Рождение близнецов в первых родах королев становилось серьезной государственной проблемой.
      Ради исторической справедливости необходимо заметить, что рождение близнецов у европейских монархов было явлением редким, даже исключительным. С чем это было связано, видимо, лучше разбираться генетикам. Мы же лишь констатируем факты.
      Средневековая Германия: семь случаев появления близнецов заканчивались смертью детей при рождении. Французские монархи: Екатерина Медичи при последних, девятых, родах производит на свет двух девочек-близнецов. Виктория умирает сразу после рождения, Жанна проживет два месяца. Август II, король Польши и союзник Петра I, был известен всей Европе как отъявленный и неутомимый волокита. Известно, что у него было более трехсот (!) побочных детей, и как-то в один день у короля родилось пятеро детей от четырех разных матерей: сын, две дочери и еще две дочери-близняшки. Можно привести еще несколько примеров, но вывод будет таким: есть лишь несколько случаев серьезного влияния близнецов королевской крови на мировую культуру. Два из них связаны с Францией.

Конец эпохи трубадуров

      1213 год... В Европе только что завершился Крестовый поход детей. В этот самый год супруга французского короля Людовика VIII Бланка Кастильская дает жизнь двум сыновьям-близнецам. Один из них — Иоанн — умер в возрасте 18 лет, успев всего лишь принять участие в VI Крестовом походе в Акру, этим его вклад в мировую историю и ограничивается. С именем второго — Альфонса, графа Тулузского, — связан закат блистательной провансальской поэзии трубадуров.
      Независимый Прованс XIII века притягивал французских королей сильней, чем магнит железо, и последний граф Тулузский был вынужден выдать свою единственную дочь Жанну замуж за французского принца Альфонса. В 1249 году граф умирает, принц становится графом Тулузским, а Прованс навсегда присоединяется к Франции.
      Альфонс оказался алчным и жестоким правителем. Край турниров и веселых праздников, край поэзии, где царила красота воспеваемых трубадурами прекрасных дам, превращается в большой монастырь. Попытки избежать мрака и скуки, насаждаемых новым правителем, расцениваются как преступление. Древнейшие аристократические роды Юга постепенно вымирают — кто умер в тюрьме, кто погиб на костре инквизиции. Вместе с независимостью Прованс утратил и ту красоту, которой славилась поэзия трубадуров. В эпоху правления Альфонса поэзия возвышенной любви уступает место поэзии мести и злобы.
      И кто знает, не связан ли тяжелый характер Альфонса с тем, что в юности он потерял брата-близнеца — свою «половинку»?

Тайна «Железной маски»

      Самая знаменитая тайна Нового времени — загадка «Железной маски» — также связана с близнецами королевского рода. Сразу заметим, что истина пока не установлена — мы, наверное, так никогда и не узнаем, что за человек скрывался под железной маской... Но зато какой простор дает этот сюжет буйной творческой фантазии... Шесть художественных фильмов, восемнадцать романов, бесчисленное множество публикаций посвящены таинственному узнику, имя которого французские короли отказывались произносить даже на предсмертной исповеди.
      Итак... Кардинал Ришелье в своих мемуарах пишет, что 4 сентября 1638 года королева Анна Австрийская родила двух сыновей. Первый младенец родился публично около полудня и был незамедлительно объявлен законным наследником французского престола. Через девять (!) часов королева, у которой опять начались схватки, родила второго младенца.
      По законам XVII века старшим считался тот из близнецов, который родился вторым (считалось, что он зачат раньше и потому оказался глубже в материнской утробе). Но мальчик, родившийся первым, уже был объявлен наследником Людовика XIII, поэтому рождение второго ребенка посчитали разумным скрыть.
      Здесь начинаются многочисленные вопросы, адресованные врачам, родителям, придворным... По одной из версий, непризнанный принц был вверен заботам повивальной бабки, а королеве сказали, что второй ребенок умер. Один из братьев рос при дворе (через несколько лет он произнесет знаменитую фразу: «Государство — это я!»), второй в бедном жилище. В какой-то момент сходство никому не известного молодого человека с Людовиком XIV стало столь заметным, что его пришлось отправить на воспитание в Англию к тетке — Генриетте Марии, супруге английского короля Карла I.
      Далее начинается совершенно авантюрная история. В 1669 году молодой принц узнает правду о своем происхождении и пытается вернуть полагающийся ему по закону трон. Ему помогают Англия, Нидерланды, Швеция и Швейцария, а также тайный агент коалиции всех перечисленных стран — гугенот Ру де Марсильи. Принц путешествует под видом слуги Марсильи Эсташа Доже. Конец истории печален: схваченный людьми Людовика XIV, Марсильи привезен в Париж, где умирает под пытками. Перед смертью он называет настоящее имя своего слуги, и брат-близнец «Короля-Солнца» отправляется в пожизненное заточение, которое продлилось 23 года (кстати, его маска на самом деле была не из железа, а из черного бархата).
      Последним, кто был посвящен в тайну «Железной маски», был правнук Людовика XIV — король Франции Людовик XV.
      У короля было восемь дочерей, две из которых родились близнецами. Обе не дожили до тридцати пяти лет, но очень много внимания уделяли своей младшей сестре, оставшейся в истории под именем мадам Виктория. Эту принцессу отличали необыкновенная любознательность, благочестие и чистота нравов. Самоотверженная дочерняя любовь сделала ее любимицей отца. Но даже ей Людовик XV не открыл тайну имени «Железной маски».
      Напомним, это одна из многих версий тайны «Железной маски», наверное, наименее вероятная, но, безусловно, самая эффектная!


      Оставим в покое королей и обратимся к людям искусства. Оказывается, и среди них близнецов не так уж много.
      Пожалуй, самыми знаменитыми музыкантами Германии XVII-XVIII веков были Бахи. Известность музыкантов из рода Бахов была так велика, что в XVII веке в Германии, особенно в Эрфурте, всех городских музыкантов называли «Бахами». Отец Иоганна Себастьяна Баха — Иоганн Амвросий Бах, родился в Эрфурте в 1645 году, в 1671 перебрался в Эйзенах, где числился придворным музыкантом и главой местных «трубачей». Иоганн Амвросий пользовался в своей среде широким признанием и имел около пятидесяти учеников-подмастерьев.
      Но что для нас самое интересное в его биографии? Оказывается, отец Баха имел брата-близнеца, его звали Иоганн Кристоф, и он тоже был придворным музыкантом, но в Арнштадте.
Происхождение русского слова «близнецы» очевидно — оно связано со словом «близкий», близнецы — это дети, находящиеся рядом друг с другом (в материнской утробе).
А вот в германских языках этимология слов, обозначающих близнецов, иная: английские и немецкие близнецы «twins» и «Zwillinge» связаны с числительным «два» (соответственно «two» и «zwei») — сравните с русским словами «двойня», «двойняшки».
В романских языках — французском, испанском, итальянском — слова, обозначающие близнецов, восходят к латинскому «geminus» — «близнец, двойной», но вот этимология самого латинского слова достаточно загадочна. Некоторые ученые возводят его к латинскому глаголу «gemo» (стонать), другие считают, что связь с древним глаголом «gemo» несомненна, только вот означает он не «стонать», а «жать», «давить». В обоих случаях этимология туманна. Кто должен стонать — мать при родах близнецов? И причем тут «жать» — может быть, имеется в виду, что близнецам тесно в материнской утробе и они жмутся друг к другу?
      Форкель, первый биограф Баха, так описывает его отца и дядю: «Они были настолько похожи, что даже собственные жены могли различить их только по платью. Они трогательно любили друг друга, речь, образ мыслей, стиль их музыки, манера исполнения — все было одинаково. Когда один из них болел, заболевал и другой. И умерли они один за другим. Иоганн Кристоф в Арнштадте в 1693 году, Иоганн Амвросий в Эйзенахе в 1695 году».
      Еще один великолепный пример музыкального творчества братьев-близнецов: немецкие музыканты и дирижеры Вольф и Вилли Гайнцы. Внешнее сходство их было настолько велико, что даже их общий учитель Регер не мог отличить братьев друг от друга. Внешнее сходство дополнялось поражающим всех пристрастием к произведениям одних и тех же композиторов, а также сходством трактовки этих произведений. Братья Гайнц работали в разных оперных театрах, но, как правило, готовили к постановке одну и ту же оперу, причем в случае нужды могли заменить друг друга за дирижерским пультом. При этом ни исполнители, ни певцы и оркестранты, ни публика не замечали, что дирижирует другой человек.

Первый полет в стратосферу

      Славную страницу в историю развития техники вписали изобретатели, близнецы Огюст и Жан Феликс Пиккары. Братья родились в 1884 году в Швейцарии и оба закончили Высшую политехническую щколу в Цюрихе. В начале XX века уже состоялись первые полеты на дирижаблях и самолетах, а в Европе начали открываться регулярные пассажирские авиалинии.
      Братья Пиккары, которых в детстве путали даже родители, избрали себе разные профессии: Огюст стал инженером-физиком, Жан — инженером-химиком, но их интересы и дальнейшая деятельность тем не менее тесно соприкасались. Главное, что их объединяло, — это стремление к небу. Оба закончили летную школу и стали летчиками-любителями. Оба всю свою творческую энергию направили на изобретение стратостатов.
      Первым совершил полет на стратостате собственной конструкции Огюст Пиккар. Его аппараты представляли собой герметичные алюминиевые гондолы с водородным наполнением. В 1931году Огюст Пиккар поднялся на высоту 15780 м, а в 1932 — на 16370 м, что явилось абсолютным рекордом: никто в мире еще не достигал подобных результатов. В 1934 году Жан Феликс перекрывает рекорд брата, взлетев на 17550 метров. Небольшая Швейцария стала самым «высоколетающим» государством в мире. Изобретения собственных конструкций стратостатов принесли братьям и мировую славу, и большие деньги.
      Однако Огюсту Пиккару мало было выше всех взлететь, он хотел еще и глубже всех нырнуть. И это ему также блестяще удалось: на батискафе собственной конструкции (первом батискафе в мире) он в 1947 году опускается на глубину 1380 метров, а в 1953 — уже на 3160 метров. Продолжая дело брата, Жан Пиккар в 1960 году (в возрасте 76 лет!) со своим учеником Уолшем на батискафе конструкции Огюста достигают дна Марианской впадины в Тихом океане. Глубина спуска составляла около одиннадцати километров!
      И Огюст, и Жан Пиккары до конца жизни сохраняли ясный ум. Оба преподавали в университетах, любили путешествовать, приучив к этому занятию всех своих родных, близких и друзей. Оба отлично танцевали, играли на гитаре, обладали музыкальным слухом и приятным голосом.
      Не разлучаясь ни в творческом поиске, ни в увлечениях, братья и к концу жизни подошли почти одновременно: Огюст умер в марте 1962 года, Жан пережил его менее чем на год.
В 1755 году был представлен ко двору императрицы Елизаветы крестьянин села Bведенского Яков Кириллов. Ему было тогда от роду 60 лет и он был женат на второй жене. Первая за 21 беременность родила 57 живых детей, а именно четыре раза по четыре, семь раз по три и десять раз по два. Вторая — за семь беременностей родила I5 детей. Один раз трех и шесть раз по два. Всего от двух жен старик имел 72 ребенка...
27 февраля 1782 года в Москву была прислана ведомость Никольского монастыря, что Шуйского уезда. В ней говорилось, что крестьянин Федор Васильев, женатый два раза, имел от обоих, браков 87 детей. Первая жена за 27 родов принесла четыре раза по четыре, семь раз по три и 16 раз по два ребенка. Вторая жена родила два раза по три и шесть раз по два ребенка. Васильеву было тогда 75 лет, а из детей живых было 82.
  Близнецы в богеме

      В артистическом мире также встречаются знаменитые близнецы. Много писали до 1904 года о двух братьях-близнецах, актерах немого кино в США. Псевдоним у них был «братья-кролики», появлялись они на экране на несколько минут, но публику смешили невероятно. Великолепную танцевальную пару в Англии создали сестры Фербенкс. Поклонники сестер после концертов заваливали артистический выход цветами так, что невозможно было открыть двери. Популярную группу «The Bee» также основали три брата Джибба: старший Барри и близнецы Робин и Моррис.
      В американской прессе упоминалось, что у знаменитого Элвиса Пресли тоже был брат-близнец. Врач, принимавший роды у его матери, не сразу понял, что в матке женщины остался еще один ребенок. К сожалению, врачебная ошибка стоила второму мальчику жизни, и говорят, что великий певец всю жизнь переживал из-за этого и постоянно вел мысленные диалоги с погибшим братом.

Вместо эпилога

      Существует много медицинских работ, рассматривающих близнецов как феномен, примечательный с точки зрения генетики. Разработан даже так называемый «близнецовый метод» изучения наследственных болезней. И все же есть загадка, которую еще предстоит разрешить врачам и другим специалистам: близнецов много, но знаменитых среди них — единицы. Много званых, да мало избранных — этот закон срабатывает и в культуре.
      Гораздо больше в исторической литературе упоминаний о двойниках великих людей — тех, кто отличается полным сходством со своим прототипом, но родственно, генетически с ним никак не связан. Больше всего упоминаний о двойниках русской императрицы Екатерины II и французского императора Наполеона. Много двойников было у Жанны д'Арк, у «Синей Бороды» — английского короля Генриха VIII, у Чарли Чаплина и Греты Гарбо... Но это уже совсем другая история.
Взято отсюда:

И ещё немного из мифологии:
Рождение близнецов в мифах чаще всего связывается с идеей двойного отцовства. В представлениях людей с первобытным мышлением от одной женщины и одного мужчины за один раз не может родиться больше одного ребенка. Поэтому отцовство второго ребенка приписывается духу, божеству или тотемному животному. (Позднее, в античности и в средние века идея двойного отцовства трансформировалась, и отцовство одного из близнецов приписывалось мужу женщины, а второго - ее любовнику

Отредактировано Ксения (21-04-2009 15:55:55)



Свадебная процессия. Французская миниатюра XV века.

Монахиня на коне, мин. XII века.

Прялка (ещё один рисунок).

Отредактировано Marion (14-06-2009 21:46:40)



Как воспринимали ребенка в Средние века

Институт ребенка, столь ценимый европейцами в наше время, в XIII веке ужасает жестокостью и грубостью, а в XVII может удивить педагогической наивностью и простотой системы воспитания... Нашим представлениям о детстве как особом возрастном состоянии человека, требующем к себе заботы и любви, не более 100 лет. Но история детства, доставшаяся XX веку в наследство от предыдущих веков, насчитывает более 5 столетий. Как понимали детство в Средние века?


Перефразируя известного французского психоаналитика Франсуазу Дольто, можно сказать, что средневековый человек нисколько не возмущался при мысли, что ребенок и он - равны. Понятие «ребенок» не имело в языке своего обычного смысла и нередко (например, в Средневековой Германии) служило синонимом понятию «дурак» или «простофиля». Детство считалось периодом малоценным и быстро проходящим.

По словам известного историка Жака Ле Гоффа, прагматичное общество едва замечало ребенка, не имея времени ни умиляться, ни восхищаться им: «Ребенок часто не имел столь привычного для традиционных обществ воспитателя. Слишком мала была продолжительность жизни в Средние века. Едва выйдя из-под опеки женщин, не относившихся серьезно к его детской сущности, ребенок оказывался выброшенным в изнурительность сельского труда или в обучение ратному делу. Это подтверждают и картины, на которых рисуют очень юного героя уже как молодого человека - скороспелость была обычным явлением».


Одна из причин безразличия к ребенку - всеобщая безграмотность. В то время отсутствовала сама идея образования ребенка как подготовки его к жизни во взрослом мире: школы не разделяли учебный материал по сложности в соответствии возрасту ученика, детям не прививали брезгливости и не обучали гигиеническим нормам. Не было также стыдливого отношения к сексуальной жизни взрослых. Единственная граница, отделяющая «маленького взрослого» от обычного взрослого - возраст 7-ми лет. Считалось, что тогда человек окончательно овладевает всеми секретами речи, поэтому становиться полноценно развитым существом.

Вторая причина сверхбыстрого взросления - демографические реалии: высокая рождаемость и большая детская смертность. Считалось, что пока ребенок не вырастет и тем самым не докажет свою жизнеспособность, он попросту не должен вызывать у родителей особого внимания и интереса. Даже в XVI веке утрата ребенка не предусматривала траура.


Преодоление культурного равнодушия к детям началось с появления в XVI веке портретов умерших детей из знатных и королевских семей. Изображения реально существовавших малышей стали свидетельством происшедшей эволюции сознания: детская смерть стала переживаться родителями как невосполнимая утрата, а не как вполне естественное событие.

Еще одно свидетельство поменявшегося отношения к детству - появление специальной одежды. Если раннее наряд двухлеток ничем не отличался от взрослого костюма, то начиная с XVI века детям начали шить специальную одежду с учетом их физиологических параметров. Впрочем до тендерных различий детской одежде было еще очень далеко. Вплоть до XIX века никто не задумывался над психологической важностью мужского и женского наряда: до 5 лет мальчики и девочки носили одинаковое детское платьице. С этого времени медленно, но упорно ребенок начинает отвоевывать свое право на детство.


Окончательно оно установилось только в XVII веке вместе с развитием педагогики и детской психологии. Распространение книгопечатания привело к открытию начальных школ, а гуманисты окончательно разделили жизнь человека на соответствующие категории: младенчество, детство, отрочество, взрослую жизнь и старость. Для современной оценки образа ребенка понадобилось более 5 столетий. Видимо поэтому в XXI веке социологи констатируют явление под названием «adultchild» (англ. - «взрослый ребенок») - многие взрослые в душе так и остаются маленькими детьми. Что ж, философски могут сказать историки, все имеет свои предпосылки: если сегодня мы и возвели ребенка в культ, то только потому, что на протяжении стольких лет ему отказывали в его законном праве оставаться самим собой.



В продолжение темы.

Беременная женщина.
Принятие родов (окончание).

Отредактировано Marion (16-05-2009 21:44:36)



Женщины до и после 1066-го года

О том, чем занимались в 1066-м году мужчины, мы знаем достаточно. А вот о женшинах известно гораздо меньше. Среди женщин-историков очень популярно мнение, что англосаксонский период в истории Англии был золотым веком для женщин, который закончился с приходом норманнов.

Знаменитым источником сведений о событиях тех лет служит Байенский гобелен, на котором есть все, от какой-то скандальной истории с некой Эльфгивой и монахом, до кометы Галлея. И среди 150 лошадей и несметного количества рыцарей – всего три женщины: вышеупомянутая Эльфгива (видимо, скандал был знатнейший!), вдова Эдварда Исповедника, Эдит, да еще неизвестная женщина с ребенком, убегающие из подожженного солдатами дома.
Эльфгива и монах
Эдит передает корону мужа Харальду
Женщина убегает из горящего дома

В летописях есть упоминание о сыне племянника Эдварда Исповедника, которого вместе с сестрами мать увезла подальше от разборок между Харальдом, норвегами и норманами (в конце концов, Эдгар был кровным родственником умершего короля, и имел логическое право на корону): «на исходе лета Эдгар... пошел за границу со своей матерью Агатой и двумя сестрами Маргарет и Кристиной... и (они) пришли в Шотландию под защиту короля Малколма... и он принял их... и потом король Малколм начал желать его сестру Маргарет себе в жены... и король не давал брату покоя, пока тот не сказал «да» и разумеется не смел бы он сказать ничего другого, потому что они пришли под его контроль».
Вот один путь для благородной женщины того времени: замужество.

Другим путем были монастырские стены: «Гита, мать Харольда, и много жен погибших мужей вместе с ней, ушли в Флатхолм и были там некоторое время, а потом ушли за море в Сент-Омер». Разумеется, любые военные действия широкого масштаба в те времена подразумевали массовую эвакуацию женщин в монастыри, и вовсе необязательно все они становились монахинями. Сохранилось письмо архиепископа Кентерберийского епископу Рочестерскому о своеобразной инвентаризации по монастырям после победы норманнов. Суть его в том, что монахини, принявшие обет, должны остаться в монастырях. Те, кто монахинями не являлся, должны были получить выбор: они могли либо выйти замуж, либо стать монахинями. Никакого насилия над волей женщин не допускалось: «такова политика короля, и такова наша политика».

Ученые, исследующие те времена, убеждены, что именно браки между англосаксонскими женщинами и норманнами спасли английскую культуру и язык. Как они к этому пришли? Первый момент довольно прост: исследуя язык. Старый английский на время уступил место старому французскому, языку норманнов, но довольно быстро старый французский становится языком маргинального меньшинства, а на смену обоим языкам приходит средний английский. Второй отправной пункт исследования – изучение имен. В самом деле, огромное количество мужчин, чьи женщины, как правило, не пожелали следовать за ними из Нормандии, и масса их жен, любовниц, служанок... Нужен был общий язык.

Вообще, классической точкой зрения является, что с приходом норманнов роль женщины в Англии свелась к почетной, но не имеющей никакого влияния. Англосаксонская женщина имела право владеть землей и имуществом, и завещить их кому ей будет угодно. У англонормандской женщины такого права не было. Есть ученые, которые с этим не согласны, утверждая, что социальная власть женщин потихоньку начала сходить на нет еще до прихода норманнов. Например, рассматривая жалобу некого Эдгара на свою мать, которая распорядилась своими землями, завещав их своей родственнице, а не сыну, Паулина Стаффорд указывает, что эта женщина ни разу не названа в документе по имени, зато имя мужа родственницы упоминается 6 раз.

Но все это – мнения и толкования. Положение англосаксонской женщины хорошо прослеживается в истории англосаксонских королев: чтобы получить влияние при дворе, королеве мало было просто быть способной родить наследника, она должна была принести с собой не столько земли (которые оставались в ее личном владении, а не переходили во владение ее мужа), сколько политическое влияние. Те, кто был неспособен к политике, освобождали место для новых кандидаток, уходя на почетные должности в монастыри. Это был очень требовательный и суровый мир, не делающий снисхождения к «женской слабости». Зато и обладали эти королевы истинной властью, с правом подписи государственных документов сразу за королем и перед архиепископом. И они играли в жесткие игры большой политики: угрозы, убийства, клятвопреступления – в ход шло все. Прекрасным примером являются королевы Эльфруд и Эмма Нормандская. Нет, они никогда не пытались примерить корону на себя, но осуществляли всю полноту власти через мужей и, главное, через сыновей. Впрочем, не всегда это гарантировало уважение в обществе. Например, Эмма имела власть, но пользовалась дурной репутацией.

А вот жена Эдварда Проповедника, Эдит, была любимицей публики. Эдит, представительница семьи могущественнейших эрлов Уэссекса, которые имели реальную власть, предпочла на публике роль обожающей скромницы, полностью посвятившей себя служению мужу. Она даже садилась на приемах не рядом с мужем, а у его ног. Причем, это была прекрасно образованная и очень умная женщина. И, в конце концов, она стала истинной силой за троном, хотя изначально Эдвард ненавидел своих родственничков через брак и саму Эдит, как чуму.

женщины при норманнах не имели больше права на землю, но ведь потеряли это право и мужчины: по идее, вся земля в королевстве стала принадлежать королю. Изменилось не положение женщины, изменилась сама структура власти, которая стала набирать тенденцию к абсолютной монархии.

Изменились не правила игры, началась вообще другая игра с другими правилами, и горе было тем королевам, которые не хотели или не могли этого понять. Яркий пример тому – первая жена Генриха VIII, Катарина Арагонская.
Ее великолепная мать, Изабелла, рожавшая в перерывах между битвами, и державшая дочерей при себе во всех военных походах, не обучила дочь тому, что было основным оружием нового мира: искусству куртуазной интриги. Конечно, это было позже, гораздо позже 11 века, но сама Изабелла жила ценностями именно этих времен. Кстати, это была совершенно потрясающая личность.
Часто можно встретить мнение, что христианство поработило женщину. Но стоит даже поверхностно пролистать истории христианских королев, жен рыцарей, крестовых походов, как эта точка зрения оказывается несостоятельной. Да почему бы не вспомнить и Жанну, Орлеанскую деву? Уж эта-то была рождена отнюдь не в дворце, и вряд ли можно усомниться в ее искренней религиозности, но ведь какая самореализация!
Возвращаясь к 11-му веку и англонорманнам, женщины при норманнах не потеряли ничего в своих правах, а, возможно, даже преобрели, перейдя из общества, где все решала воля рода, в общество, дающее больше личной свободы и возможностей тем, у кого было достаточно дерзости и упорства этой свободы добиваться.




Итак, с теоретической точки зрения тело потерпело полное поражение17. Получается, что зависимое положение женщины определялось как духовными, так и телесными причинами. «Женщина слаба, — писала в XII веке Хильдегарда Бингенская. — Она видит в мужчине того, кто может придать ей силу, подобно тому, как луна получает свою силу от солнца. Вот почему она подчинена мужчине и должна быть всегда готова служить ему». Все время находившаяся на втором плане и игравшая второстепенную роль, женщина не являла собой ни противовеса,


ни дополнения мужчине. В мире установленного порядка, где мужчины подчинены жесткой иерархии, «мужчина пребывает наверху, а женщина — внизу», — пишет Кристиана Клапиш-Зубер18.

Ряд толкований библейских текстов отцами Церкви IV—V веков (Амвросием, Иеронимом, Иоанном Златоустом и Августином) вновь и вновь воспроизводился в Средние века. Таким образом, первая библейская версия сотворения человека уступила место второй, менее благоприятной для женщины. Идее о том, что «сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его; мужчину и женщину сотворил их» (Быт. 1, 27), отцы Церкви и духовенство предпочитали идею создания Богом Евы из ребра Адама (Быт. 2, 21—22). Получалось, что изначально, в самом процессе творения тел, женщина не была равна мужчине. Часть теологов вслед за Августином возводили подчиненное положение женщины непосредственно к грехопадению. Существо человека разделялось надвое: высшая часть (разум и дух) оказывалась с мужской стороны, низшая часть (тело, плоть) — с женской. В «Исповеди» Августина, являющейся рассказом о его обращении, будущий епископ Гиппонский, кроме всего прочего, рассказывал, как женщина вообще и его жена в частности препятствовали его превращению в человека, принадлежащего Церкви.

Фома Аквинский (ок. 1225—1274) спустя восемь веков пошел не совсем по тому пути, который проложил Августин. Впрочем, он не доходил до того, чтобы вернуть женщине свободу и признать ее ра­венство. Опираясь на мысль Аристотеля (384—322 гг. до н.э.) о том, что «душа есть форма тела», Фома Аквинский не принимал рассуждение Августина о двух уровнях сотворения. Душу и тело, мужчину и женщину Бог сотворил одновременно. Божественная душа, следовательно, покоится и в мужском, и в женском, и то и другое есть лоно божественной души.


В то же время мужчина демонстрирует большую остроту ума, а его семя — единственное, что увековечивает человеческий род в момент соединения мужчины и женщины, единственное, что получает божественное благословение. Невысокое положение женщины в обществе объяснялось несовершенством ее тела, о котором писал Аристотель, а также его средневековый читатель Фома Аквинский. В их сочинениях оно идеологически обосновывалось уже не первородным грехом, а естественными телесными причинами. И все же теоретически Фома Аквинский склонялся к равенству между мужчиной и женщиной. Он отмечал, что, если бы Бог хотел сделать женщину существом высшим по сравнению с мужчиной, он сотворил бы ее из его головы, а если бы он решил сделать ее существом низшим, то сотворил бы ее из его ног. Бог создал женщину из середины тела мужчины, дабы указать на их равенство. Необходимо также подчеркнуть, что сложившийся церковный регламент брака требовал согласия обоих брачующихся. Такое правило знаменовало собой повышение статуса женщины, хотя оно и не всегда соблюдалось. Точно так же, хотя трудно утверждать, что широкое распространение культа Девы Марии влекло за собой улучшение положения женщины, все же прославление божественного женского лика должно было укрепить авторитет женщины, особенно матери, а в образе святой Анны — бабушки.

Влияние Аристотеля на теологов Средневековья не пошло на пользу женщинам, которых они рассматривали как «неудавшихся мужчин». По их мнению, физическая слабость «прямо сказывается на ее [женщины] мыслительных способностях и на ее воле», «объясняет непостоянство ее поведения. Она влияет на женскую душу и на ее способность возвыситься до понимания божественного», — пишет Кристиана Клапиш-Зубер.


Мужчине, следовательно, приходилось руководить этой грешницей. Женщина же, великая немая истории, попеременно оказывалась «то Евой, то Марией, то грешницей, то искупительни-цей, то женой-мегерой, то куртуазной дамой»19.

За фокус теологов, преобразивших первородный грех в грех сексуальный, женщине приходилось платить всей своей жизнью. Она считалась бледным отблеском мужчины. «Божественный образ проявляется в мужчине так, как он не воспроизводится в женщине», — утверждал тот же Фома Аквинский, подчинявшийся порой расхожему мнению. Женщину лишали даже присущей ей природой биологической функции. Находившаяся в зачаточном состоянии, наука того времени ничего не знала о половых клетках и овуляции, и процесс оплодотворения приписывался исключительно мужскому полу. «Решительно, Средние века представляли собой эпоху мужчин, — писал Жорж Дюби, — ибо все высказывания, которые дошли до меня и осведомляют меня о них, исходят от мужчин, убежденных в превосходстве своего пола. Я слышу только их. В то же время они больше всего говорят о своем вожделении и, следовательно, о женщинах. Они боятся женщин и, дабы себя успокоить, презирают их». Добрая супруга и добрая мать — вот честь, которую мужчина предоставлял женщине. Причем, если судить по словарю рабочих и ремесленников XV века, честь нередко оборачивалась несчастьем. Ибо они утверждали, что «ездят на женщинах верхом», «препираются» с ними, «царапают» их, «стегают» (бьют или колотят). «Мужчина идет к женщине, как он идет по нужде: удовлетворять свою потребность»20, — заключает Жак Россио.

В то же самое время духовники стремились ограничить влечение мужчин запретами, а также контролем над проституцией в борделях и банях — местах, где страсти выходили наружу.


Проститутки, о которых Фома Аквинский писал, что «постыдно их поведение», а «не то, что они берут деньги», скрывались в больших или маленьких, городских или частных борделях, банях и лупанариях. Часто они приходили из окрестностей городов, чтобы заниматься «древнейшей профессией» после того, как были изнасилованы бандами молодых людей, искавших практики и тренировки своей мужественности. Проститутки становились отверженными, но в то же время выполняли в обществе регулирующую функцию. Тело проститутки воплощало в себе противоречивость средневекового общества.




В эпоху Средневековья не проявляли большого интереса к беременной женщине. Она не становилась объектом какой-либо специальной заботы. Причем подобное равнодушие или, вернее, нейтральное от­ношение к беременным наблюдалось независимо от того, принадлежала ли женщина к верхам или низам общества.

Людовик Святой, например, взял с собой жену в крестовый поход, во время которого — в разгар военной кампании — она забеременела. Когда король попал в плен к египтянам, его жена, находившаяся на девятом месяце, собирала выкуп, дабы его вызволить. И ее положение никого не интересовало.

Отсутствие внимания к беременной женщине подтверждает и несчастный случай с женой Филиппа Храброго, сына и наследника Людовика Святого.


Она последовала за мужем в последний крестовый поход в Северную Африку и сопровождала его, когда он, тогда уже король, возвращался во Францию. После плавания из Туниса на Сицилию путешествие продолжалось сухопутным путем. В Калабрии во время переправы через поднявшийся от дождя поток королева упала и погибла вместе с ребенком, которого вынашивала. Итак, никакого особого отношения к беременной женщине даже высокого ранга не существовало. А о крестьянках, которые во время беременности продолжали работать, нечего и говорить.

В раннее Средневековье не проявляли особого внимания и к детям. На основании этого Филипп Арьес сделал заключение, что в Средние века детьми вообще не интересовались, что вызвало негодование читателей и значительного числа медиевистов. Однако следует отдать должное «воскресному историку»6, как Арьес определял сам себя (он всю жизнь работал в каких-то фирмах, а история была его хобби по выходным. — Примеч. перев.): во многом он оказался прав, только необходимо различать отношение к ребенку родителей и общества. Материнская и отцовская любовь — одно из редких вечных и универсальных чувств. Она присуща всем цивилизациям, всем этносам, всем эпохам. В этом смысле Дидье Летт имел полное право «пересмотреть традиционный образ средневекового отца», paterfamilias, который считался равнодушным, авторитарным и всесильным по отношению к телу и душе своего потомства. Изучив рассказы о чудесах, где встречаются трагические эпизоды, он нашел образцы великой отцовской любви в Средние века7.

Летт приводит, например, интимную исповедь флорентийского отца семейства, гуманиста Джаноц-цо Манетти, содержащуюся в его мемуарах (ricordanza), — свидетельство в высшей степени показательное. Манетти вспоминает о чуме 1449—1450 годов,


когда он потерял своего единственного сына, а также жену и семерых дочерей. Отец проявил большую нежность, сравнивая тело своего умершего сына с телом Христа. Он восхищался сыном, который сумел перед лицом смерти вести себя как истинный христианин: «Подойдя к порогу смерти, он являл собой восхитительное зрелище, когда, несмотря на свой столь юный и нежный возраст — четырнадцать с половиной лет, — сознавал, что умирает... В течение своей болезни он три раза с большим раскаянием исповедался, принял святые дары Господа Нашего Иисуса Христа с таким благоговением, что все присутствовавшие преисполнились любовью к Богу; наконец, попросив священного елея и продолжая читать псалмы вместе с окружавшими его монахами, он мирно отдал душу Богу»8.

Однако, наряду с любовным отношением к детям отцов и матерей, существует еще и отношение к ним общества. В нашем мире ребенок занимает центральное место, особенно в средиземноморских странах. В Италии статус ребенка сродни королевскому.

Совершенно очевидно, что в эпоху Средневековья ребенок не занимал такого места в обществе. Правда, с XIII века отношение к детям стало изменяться. Сначала, как всегда в Средние века, сильное чувство искало своего обоснования в религии. По мере того как утверждался культ младенца Иисуса, повышалась ценность и детства как такового. Появлялось множество апокрифических евангелий, по­вествующих о детстве Христа. Большее распространение получали игрушки — это подтверждают изображения на миниатюрах и данные археологических раскопок. Чаще стала проявляться беспредель­ная скорбь по поводу потери детей, хотя и прежде, вероятно, не было равнодушия по отношению к высокой детской смертности, скорее, не была достаточно выявленной общественная реакция на нее.


Возросло и обаяние детства, это выражалось, кроме всего прочего, в особом отношении к Рождеству, которое выдвигалось на первое место в литургии, а также в средневековой иконографии. К концу рассматриваемого периода образы Рождества, следуя общей эволюции изобразительного искусства, обрели реалистичность. Рождения Христа теперь выглядело как настоящая сцена родов. Дева становилась роженицей, окруженной служанками, которые обмывали ребенка в тазу. Это сильно отличалось от более ранних изображений, на которых в углу сидел озадаченный или даже недовольный, подчас комичный святой Иосиф, весь вид которого словно вопрошал, как такое могло произойти.

Затем, к концу эпохи Средневековья, отец семейства и вовсе исчез из изображения Рождества. В соответствии со средневековыми представлениями, «роды были прежде всего семейным событием, при котором мужчины не имели права присутствовать»9. Ребенка же, напротив, стали изображать подробнее, подразумевая, что речь идет о Младенце Иисусе, культ которого развивался начиная с XIII века. Лицо ребенка художник стремился изобразить если не красивым, то хотя бы миловидным. В религиозном искусстве утверждалась мода на ангелочков (putti). Наконец в нем появился ребенок.

В Европе, более чем когда-либо, важным становится таинство крещения. Обычай требовал совершения обряда как можно скорее после рождения ребенка, ибо в конце Средневековья, и особенно в XV веке, был распространен сильный страх, что он умрет некрещеным. Теологов и исповедников, начиная с Фомы Аквинского, сильно занимал вопрос о загробной судьбе подобных детей. Великие схоласты XIII века заключали, что некрещеные дети будут навечно лишены рая. Местом их пребывания станет специальное преддверие рая, называемое limbuspuerorum («детский лимб»). Малыши не будут претерпевать там никаких мучений, однако никогда не смогут узреть Бога.


В XV веке даже придумали так называемые «алтари отсрочки», куда приносили мертворожденных детей. Считалось, что там они на короткое время обретают жизнь для того, чтобы получить крещение. Таким образом смерть некрещеных детей отсрочивалась, дабы они не попали в лимб. И опять-таки основополагающее таинство христианства, каковым являлось крещение, хотя оно и не требовало теперь обязательного погружения в освященную воду, превращалось в манипуляцию с телом.



Как людей учили правильно вступать в брак
О сексе в женской жизни рассуждали все больше теоретики-мужчины, которые, к тому же, сами от сексуальной жизни были далеки по причине принадлежности к духовному сословию. На бумаге они неплохо систематизировали и обосновали со всех точек зрения, как должна быть организована сексуальная жизнь доброго христианина. Напомню: в те годы (12-й, 13-й и даже 14-й века) церковь (во всяком случае, англонормандская) отнюдь не считала секс сам по себе грешной мерзостью. Скорее, напротив: как же иначе, если не при помощи секса, может быть выполнен наказ Бога о том, что надо плодиться и размножаться? Всё дело было в том, чтобы сексуальная жизнь паствы была организована правильно...

Итак, глобальным проектом христианской церкви в Англии стал институт брака. Где зачастую этот брак заключался вне церкви? Да где угодно, собственно. На кухне, под яблоней, в замке... Вот описание, сохранившееся из какого-то судебного дела 1372 года (!):

«он присутствовал в доме Уильяма Бартона... где и когда Джон Бейк, седельщик, сел на скамью в этом доме и позвал Марджори перед собой и сказал ей: «Марджори, хочешь ли ты быть моей женой?» И она ответила: «Я хочу, если ты хочешь». Тогда взяв Марджори за правую руку Джон сказал: «Марджори, здесь я беру тебя своей женой на горе и на радость, хранить и беречь тебя до конца дней своих, в чем я даю клятву». И Марджори ответила ему: «Здесь я беру тебя, Джон, своим мужем, хранить и беречь тебя до конца своих дней, в чем даю здесь свою клятву». И тогда Джон поцеловал Марджори через цветочный венок».

Самое интересное, что подобные браки вовсе не считались незаконными, хотя церковь их и осуждала. Как же представляла себе правильный обряд церковь? Прежде всего, церковь хотела... гласности в этих делах.

Вряд ли папы думали о седельщиках, разрабатывая схему вступления в брак, но кто их знает? Со средних веков сохранилось потрясающее воображение количество сутяжных документов, касающихся наследственных процессов, причем как истцами, так и ответчиками были и лорды, и седельщики, так что я вполне могу допустить желание короны внести какой-то порядок в вопрос, кто на ком и когда был женат, и кто из наследников являлся законным для каждой части имущества.

У англосаксонов вопрос был решен так, что бастарды имели совершенно равные права с детьми, рожденными в браке, и все наследники получали равную часть. Англонорманны старались всеми силами предотвратить раздробление собственности, которое сильно сокращало размер получаемого короной налога. Отсюда и усложнение вопроса о законности происхождения и тщательный оговор, что, как и когда уйдет из семьи вместе с дочерьми.

Вот к чему пришли папы к 1215 году:

1. Перед непосредственным обручение, семьи жениха и невесты должны решить между собой все финансовые вопросы. Ожидалось, что невеста должна принести с собой приданое, представляющее ее долю выделенного наследства. Взамен, она получала права на земли своего жениха. Часто на практике приданое дочерей в поколениях переходило только по женской линии, передаваясь только от матери к дочери, и зесли эти могли находиться довольно далеко от владений отца. Если дочерей в семье в каком-то поколении не было, эту «женскую землю» обычно получал младший сын.
2. После того, как финансовые вопросы были оговорены и утверждены, должна была состояться церемония обручения при свидетелях, причем у знати детей предварительно обручали практически сразу после того, как тем исполнялось 7 лет (возраст разумности), хотя обручение не могло быть признанным вступившим в силу, пока жениху не исполнялось 14 лет, а невесте 12 (законный возраст). Тогда обручение либо подтверждалось, либо расстраивалось.
3. Перед самой церемонией должно было состояться публичное оглашение, трижды, причем с интервалом в день как минимум, чтобы все, у кого имелись против объявляемого брака возражения, успели бы их заявить и предъявить доказательства своим словам. Были определенные периоды года, когда браки заключать было нельзя, например, период Адвента.
4. Перед решающим моментом, пара встречалась перед дверями церкви, где жених объявлял при свидетелях, что приданное им получено, и вручал невесте золото или серебро, а также кольцо, которое после освящения в церкви надевалось ей на палец.
Потом пара обменивалась клятвами. Очень интересно и неожиданно то, что до самого 1549 года, то есть до Реформации, невеста не клялась быть послушной своему мужу. От жены ожидалось, что она будет лояльна и послушна, но публичной клятвы в этом она не давала.
5. В церкви происходило, собственно, благословение коленнопреклоненой пары. Более того, если брачующиеся имели к данному моменту незаконнорожденных детей, само их присутствие рядом с благословляющейся на брак парой делало их законными детьми этой пары. Любопытное объяснение, почему зачастую до сих пор фату невесты несут дети, не так ли?
6. После церемонии должен был следовать свадебный пир. В обязательном порядке, кстати, потому что сохранилось дело от 1294 года, когда некий Роберт Джувел такого пира не устроил, и суд его обязал накормить праздничным обедом истцов. Понятно, что у знати иногда стоимость пира чуть ли не превосходила размер приданого невесты, но у бедных пар за брачующимися был только эль, остальное приносили с собой гости.
7. Последней частью обряда было благословение спальни новобрачных. О том, что было потом, известно очень мало, но сохранились свидетельства, что в некоторых областях Англии (Нортхамптоншир, в частности) приданное новобрачной поступало в распоряжение мужа только после того, как он исполнял свой первый после церемонии супружеский долг. В этом случае служитель церкви исполнял роль свидетеля своего рода, что брак вступил в законную силу и без принуждения.

Если все эти процедуры кажутся на первый взгляд до комичного серьезными, то записи дел, которые были переданы в тот период в епископальные суды, комичными не выглядят: двоебрачия, инцесты, принуждения.

Самым обычным, что выходило на поверхность после оглашения о браке, было именно двоебрачие. Вполне понятно, как и почему: поскольку у англонорманнов, как и у англосаксонов, брак молодых обычно решался старшими родственниками с учетом интересов семьи вцелом, молодежь часто прибегала к неформальным формам брака, о которых старшие зачастую и не знали. Взять хотя бы случай с матерью самого Ричарда Второго, которая ни словом не обмолвилась о своем тайном браке, пока ее муж бродил где-то по Святой Земле. Вышла себе тихонько за того, за кого выдали, и подтвердила притязания своего тайного мужа только потом, когда он вернулся богатым и знатным, и потребовал ее себе у ее явного мужа.

С инцестом не стоит широко раскрывать глаза: все браки между лицами, имеющих общих пра-пра-прародителей считались в глазах церкви инцестом. Неудивительно, что первым генетиком стал именно монах, очевидно, церковь давным-давно отслеживала вместе с медициной, в каком поколении браки родственнико перестают выдавать в потомстве резкие мутации. Мы знаем, что в случае ноблей, особенно королей, этот закон нарушался сплошь и рядом. Позиция церкви в этом случае довольно схожа с системой торговли сигаретами и алкоголем в современном нам обществе: предупреждаем о вреде, но на практике наказываем только деньгами. Выплаты в пользу прихода или монастыря почти всегда выкупали и разрешение на родственный брак.

О принуждениях тоже следует думать в широком смысле, они были разными. Я описывала в истории Каресбрук Кастл, как один из первых де Веров держал в плену своего будущего тестя, применяя даже пытки, чтобы добиться у того разрешения на брак с его дочерью. Совершенно неизвестно, что думала по данному поводу сама Изабель, но она всю жизнь прожила со своим мужем. А еще у женщины всегда было право сказать нет. В той же истории, богатейшая наследница хладнокровно отказала двоим (!) претендентам. Получение мужчиной одобрения на брак совершенно не означал, что женщина покорится. С другой стороны, некоторые обязанности имела и женщина: церковь не соглашалась сочетать церковным браком женщину, которая состояла в сексуальной связи с одним, а потом решила, что замуж-то она хочет не за него, а за его брата.

С любой точки зрения, церковные оглашения сделали много добра. Например, известна история о девушке Элис, которая терпеть не могла суженого, которого ей сговорили родители. По ее словам, ей не нравилось, что он называл ее «девчонка». После оглашения их брака, Элис смогла доказать, что парень имел связь с ее родственницей, поэтому замуж за неприятного жениха ей идти не пришлось.

Тем не менее, если одной из целей церкви было уменьшение судебных процессов путем систематизации процесса вступления в брак, то на практике это не слишком-то удалось.

Отредактировано Мария Мирабелла (23-05-2009 16:19:10)



Средневековые браки и разводы.

Дело  в том, что много работы епископальным судам задавали распри по поводу того, является ли помолвка с обменом клятв неразрывным обязательством.
В 1422 году купец Джон Астлотт собирался отбыть за границу по своим коммерческим делам, как некая Агнес Лот (которую он, конечно, знал), пришла к нему домой с просьбой сделать ей предложение до отъезда. Джон послушно захватил с собой гуся, надеясь, что гусь приведет отца Агнес в хорошее настроение, и пошел свататься. Предложение было принято благосклонно, молодые обменялись клятвами, и пара была объявлена помолвленной. Увы, поездка Джона оказалась неудачной, он потерял много денег, и поэтому Агнес по его возвращении больше не хотела за него замуж. Дело попало в епископальный суд, потому что Джон считал, что они, после обмена клятвами, практически уже женаты. Записей о решении суда не сохранилось.

Неизвестно решение и по следующему делу, которое разбиралось в Йорке с 1351 по 1355 годы: Изабелла Ролл подала в епископальный суд жалобу на Джона Буллока, который обещал ей «если я вообще женюсь, то моей женой будешь только ты», после чего они отправились в спальню, а он потом взял, да и женился на другой.

Были и еще более интригующие ситуации. Например, Элис Палмер, недовольная своим браком с Джеффри Брауном, дала Ральфу Фолеру 5 шиллингов, чтобы он поклялся, что между ними был предварительный обмен брачными клятвами. Ральф Фолер деньги взял, Элис с Джеффри развели, и Джеффри даже женился снова, но Элис со временем раскаялась в своем решении, и заявила в епископальный суд о своих легальных правах на Джеффри, потому что развели их на основании ложной клятвы. Дело было в 1337 году.

А вот описание интриги, имевшей место в 1290-м году. Эдмунд де Насток и Элизабет де Людхэйл влюбились друг в друга и тайно поженились. После этого Эдмунд попросил у Ричарда де Брука руку его дочери Агнес. Предложение было принято, и Агнес в приданое были выделены шесть лошадей, десять быков, двенадцать коров с телятами, двенадцать волов с упряжью, восемьдесят овец с ягнятами, двенадцать баранов, тринадцать свиней, десять четвертей пшеницы, одиннадцать четвертей ржи, двадцать четвертей ячменя, три четверти соли, посуда, два плаща, четыре накидки, восемнадцать простыней, другая одежда, текстиль и полотенца, а также 100 шиллингов деньгами (похоже, у Эдмунда ничего за душой не было?). Приданое было передано после того, как пара поженилась. Тут в схему всупила Элизабет со своими притязаниями на Эдмунда, чьей законной женой она действительно являлась. Почему-то пара считала, что у Эдмунда после развода с Агнес останется половина полученного приданого. Ничего не вышло, и приданое у него полностью отобрали по решению суда, да еще и обязали 16 фунтов Агнес заплатить за ущерб.

Или вот такая история от 1317-го года. Джон Толлер подарил Агнес Смит 24 шиллинга, чтобы она согласилась за него замуж. Она и согласилась, но потом, узнав о том, что у Джона была интрижка с ее родственницей, парню отказала. Джон, понятно, потребовал в таком случае и деньги назад, но Агнес отдать их не согласилась, сославшись, что они были частью изначального договора, который не состоялся не по ее вине. И суд признал ее правоту.

Генриетта Лейзер, историк, приводит эти примеры в подтверждение своей точки зрения на ошибочность расхожего мнения о неравноправном положении женщины в браке в период Средневековья. Разумеется, принуждения к замужеству имели место быть и тогла, и они не могли быть препятствием для брака, если только не происходили при свидетелях, но вот плохое поведение в браке было причиной для развода, хотя суды и пытались всеми силами примерить враждующих супругов.

Например, в 1373 году в Кентербери Томас Варелтон был вынужден принести суду клятву обращаться со своей женой, Матильдой Трипплс, «с уважением в кровати и за столом, и обеспечить ее всем необходимым в пище и прочих материалах согласно своему достатку». Видимо, с точки зрения жены, Томас был жадным и грубым мужем. А в 1466-м в Стаффордшире Хелен Хайдмен обратилась в суд за разрешением оставить своего мужа, потому что он проиграл в кости много денег. Суд заставил мужа принести клятву в том, что тот оставит азартные игры, и жена осталась решением довольна.

Закон в Средние века вообще не делал различия между женщиной и мужчиной. В середине четырнадцатого века некий Роберт Пейпер обратился в суд за разводом, потому что к браку принудили его, застав в постели с Агнес Бесетт.

За прелюбодеяние наказывали одинаково: три раза вокруг церкви с охаживанием плеткой. Бесплодие было причиной развода, и без разницы, кто из супругов был повинен: разводили и по искам жен, и по искам мужей.

Я много раз встречала в сетевых ресурсах ссылки на то, что отцы церкви скрепя сердце признавали секс, но только как необходимое условие для деторождения. Что ж, у каждого было на этот счет, очевидно, свое мнение, потому что вот что пишет в 11-м веке церковный законик Гратьен: «Это очевидно, что пары соединяются не только ради создания детей. И брак не должен осуждаться на основании того, что он несет с собой кроме этой функции. Он должен одобряться за то хорошее, что он с собой несет: верность, продолжительность, таинство».

Чего я никогда не встречала, так это ссылку на тот факт, что до вступления в брак могли обследоваться гениталии и невесты, и жениха на предмет «опасных отклонений». Более того, в рукописи Томаса Чобхемского рекомендуется следующее: «после того как новобрачные возлягут на кровать, знахарка должна находиться неподалеку много ночей. И если мужские члены всегда будут бесполезны и мертвы, пара имеет право быть разведена». Проще говоря, импотенция мужчины была поводом для развода, а осмотр невесты имел целью скорее предотвратить нежелательные травмы, чем установить ее девственность.

Историк признает, что эта процедура была исключительной редкостью. Известны всего несколько случаев разводов по причине импотенции. В том же Кентербери 12 «порядочных и заслуживающих уважение» знахарок поклялись перед судом, что «животворные члены» Вальтера де Фонте были безжизненны, было это в 1292 году.

А вот довольно откровенное свидетельство разочарованной жены перед судом в 1433-м году: «свидетельнице обнажила груди и руками, согретыми у очага, осторожно и нежно массировала пенис и тестикулы означенного Джона. И она обнимала и целовала его, и заходила как угодно далеко, чтобы он показал свою потенцию. Как и показала свидетельница, обследование означенного Джона подтвердило, что его пенис в любом состоянии поднятия не превышал длиной трех дюймов». Знахарки затем призвали на голову Джона всяческие проклятия за то, что тот женился, будучи не в состоянии «служить своей жене и удовлетворять ее». Кто там писал о бесправных средневековых женах???

Генриетта Лейзер пишет об Англии англонорманнов, поэтому я не могу сказать, как подобные вопросы решались до того, как регулирование парных отношений взяла на себя церковь. Тем не менее, все приведенные выше цитаты говорят о том, что выгоды и легальную защиту церковного брака быстро поняли все классы средневековой Англии, и крестьяне, и ремесленники, и нобли. Более того, в 12-м веке церковь настойчиво проводила политику, что не может быть брака без свободной воли, и что выбор принадлежит человеку, будь он простого или королевского происхождения. Именно церковный брак защитил сестру Эдуарда Первого от королевского гнева, когда она вышла замуж против воли брата.

А вот история о том, как Марджери, дочь барона из Норфолка, вышла замуж за бейлифа Ричарда Калла, хотя ее брат разве что на стены не прыгал от бешенства, что сестра так низко пала, что обрекла себя «торговать свечами и горчицей в Фрамлигхеме». Епископ Норвича благословил брак. И пусть мать лишила «эту шваль» наследства и запретила появляться в своем доме, и пусть от Марджери отвернулись ее подруги, она выиграла. Да и матушка со временем смягчилась, оставив даже старшему внуку значительное наследство.

Агнес Накерер влюбилась в проезжего менестреля Джона Кента, и они тайно поженились. Родители нашли Агнес другого жениха, но она наотрез отказалась от благопристойного брака, и суд Йорка был вынужден признать законность ее замужества с Джоном Кентом, хоть и обозвали его в решении «публичным менестрелем и жонглером, часто, бесстыдно и бесчестно показывающим свое тело ради профита».






Немного о том, как и что наследовали дочери и об устроенных браках.

Любовь любовью, но было бы наивным считать, что деньги или другие меркантильные соображения не имеют никакого значения.

Очень часто можно встретить мнение, что в Средние века положение дочерей в семье было более или менее равно нулю, что наследовали только сыновья, и что те девушки, которым не удавалось подыскать подходящих мужей, отправлялись стройными рядами в монастыри.

Не совсем так. читать дальшеНеобходимо учитывать тот факт, как быстро могли пресекаться мужские линии даже в семьях, где было много сыновей: того унесла болезнь, этого – несчастный случай, третий в какой-то из многочисленных битв голову сложил, четвертый в монастырь подался, пятый оказался бесплоден – к примеру. Например, некий Уильям Маршалл умер в 1219-м году, оставив наследниками пятерых сыновей и пятерых дочерей. К 1245-му году все пятеро сыновей тем или иным образом погибли, не оставив наследников, и все состояние братьев перешло к сестрам. Очень типичная картина. Поэтому продолжение рода по женской линии было ничуть не менее важным, чем продолжение его по линии мужской.

Не нужно забывать и о том, что наравне с «правом перворожденного», получающего главное наследство, у ангонорманнов существовала и ”diverging devolution”, выделение, когда каждый член семьи обеспечивался из родного дома своей долей имущества в деньгах или другим способом. Каждый, включая дочерей. Разумеется, это создавало опасность раздробления имущества и постепенного обнищания всего рода. Поэтому практиковались довольно причудливые формы предачи имущества, как то «сестринский обмен», который был одной из форм устроенных браков.

Например, в 1237 году Питер де Брюс женит своего сына и свою старшую дочь с другой парой сестра-брат, детьми Изабеллы и Питера де Молей. И ничего не надо делить, приданые как бы просто обмениваются. Это могли быть и две сестры, как, например, две внучки Уильяма Маршалла, выданные за двух сыновей Ральфа де Мортимера. В следующем поколении два сына одного из этих браков женились каждый на женщине, которая могла доказать свое дальнее родство с семьей Маршаллов.

Другой популярный для заключения устроенных браков повод был «жест миролюбия» - здесь логику современного человека может просто заклинить. Например, в 14-м веке Уильям де Бохун женится на вдове графа де Марша, Элизабет де Бэдлесмер, потому, что он... сыграл когда-то роль в смерти отца графа. Женитьба «с целью положить конец вражде между двумя семьями». Или, например, вернемся к тому же Роберту де Веру, о котором я писала в связи с событиями восстания Тайлера и историей последнего из Плантагенетов. Когда де Вер и Роджер Мортимер Вигморский, к которому перешли конфискованные парламентом земли де Веров, заключали между собой мирный договор, в него входил пункт о том, что дочь Мортимера, Маргарет, выйдет замуж за сына де Вера, а если тот погибнет до свадьбы, то за его брата.

Да, при заключении таких браков мнения девушек не спрашивали. Но и мнения сыновей не спрашивали тоже. Как правило, в силу воспитания и того, что далеко не все просватанные девушки и парни имели возлюбленных, устроенные в целях семейной политики браки оказывались вполне счастливыми. Если же женщина была с решением семьи несогласна, она бунтовала. Дочь Генри Эссекского, Агнес, всю юность провела в борьбе за признание ее брака с человеком, который был ее старше лет на сорок, за которого ее сговорили еще трехлетней малышкой. Интересы семьи изменились, и на нее оказывалось невероятное давление, чтобы она от своего мужа отказалась, но девчонка вцепилась в брачный контракт и настояла на своем. В другом случае, Маргарет Бьюфорт была просватана в возрасте 6 лет Джону де ла Полю, а затем, в возрасте девяти, Эдмунду Тюдору. Войдя в возраст, Маргарет не знала, кому оказать предпочтение, в связи с чем обратилась к св. Николаю с просьбой решить проблему за нее (с современным цинизмом я бы сказала, что она сама решила, что пойдет за Тюдора, но де ла Поля ей не хотелось обижать).

А теперь оставим благородных дам и перейдем к крестьянкам, их имуществу и замужеству. «Право сеньора» и все такое...

Да, можно сказать, что лорд-помещик контролировал сексуальную жизнь крестьянок – деньгами. Перед замужеством крестьянка нередко платила лорду merchet (плата за лицензию на замужество по собственному усмотрению), legerwite (штраф за секс до замужества), а иногда chidewite (штраф за наличие незаконнорожденного ребенка). Все эти поборы – чисто норманнского происхождения. Кто-то из лордов их собирал автоматически, кто-то – только при большой и внезапной нужде в деньгах, кто-то – никогда не собирал. Интересно не это, интересно то, кто платил. Так вот, по записям судов в Вэйкфилде, Спалдинге и Хантингдоншире платили за себя сами женщины, за редким исключением. Это может означать только то, что женщины имели собственные, независимые средства.

С другой стороны, иногда дилемма «плати пеню или женись, когда велят» приводила к ситуациям забавным. В 1290-х приор аббатства Сант-Фэйт в Хоршеме собрал 19 мужчин и 29 женщин с тем, чтобы объявить им, кто и за кого должен идти замуж. Не с бухты-барахты, а по решению жюри, состоявшего из местных жителей. За непослушание налагалась пеня, эквивалентная заработной плата за 12 дней. Даже в случае уплаты пени, непослушные были все равно обязаны жениться, только были уже вольны выбирать сами свою половину. И что вы думаете? Большинство платили, чтобы жениться по своей воле. Случилась, кстати, такая ситуация: денщина, которая отказалась выдать дочь за мужчину, выбранного жюри, была оштрафована на зарплату за 6 дней, ее дочь, которая поддержала отказ – на зарплату за 3 дня, а предполагаемый жених, который тоже отказался на ней жениться, на ту же сумму.

Так что была свобода выбора у средневековых женщин, и средства свои были, и право идти замуж по собственному желанию охранялось ими даже в ущерб кошельку. Или право не идти замуж, которое охранялось девушками не менее стойко.

Генриетта Лейзер приводит примером историю Кристины Меркуэйт, дочери англосаксонских бюргеров из Хантингтона. Кристина была старшей дочерью, а ее родители очень хотели занять местечко повыше на социальной лестнице при англонорманнах. Жениха ей подыскали, норманна Бартреда. Только вот Кристина решила остаться девственницей, и планам родителей воспротивилась. О, чего только те не делали: они пытались ее околдовать, они пытались ее напоить допьяна, они избивали ее, таскали за волосы, и даже сорвали с нее перед предполагаемым женихом одежды, предлагая тому девушку просто изнасиловать. Спасло Кристину только вмешательство церкви, куда обратился кто-то из тех, кто хорошо знал семью и записал потом эту историю. Епископальный суд немедленно освободил девушку от навязанного брачного контракта и разрешил ей стать монахиней, чего она и хотела изначально.



Женские монастыри.

Начать с того, что история женских монастырей игнорировались историками (мужчинами), потому что они как-то не соответствовали той шкале ценностей, которые установили мужчины. По-настоящему средневековые женские монастыри начала изучать, разумеется, женщина, Роберта Джилкрист.

Пути женского и мужского монашества начали расходиться в Англии только после 12-го века. До завоевания Англии норманнами, абедиссы ангосаксонских религиозных центров в Вессексе (Вилтон, Рамсей, Шафтесбери), были личностями очень высокого статуса, благодаря чему эти монастыри сохранили свое влияние через все Средние века.

В Вилтонское аббатство была сослана на время жена Эдуарда Проповедника, Эдит, с которой он позднее помирился, поняв, очевидно, что ее семья – это ее семья, а Эдит ему не враг. В Вилтон была отправлена и другая Эдит, будущая жена Генриха I. В статье о Вилтоне определенно говорится, что ее заставила тетка-абедисса принять монашество, но позднее архиепископ Ансельм, расследовав случай и узнав, что девушка срывала с себя монашескую накидку и топтала ее всякий раз, когда рядом не было тетки, аннулировал монашеский обет Эдит, и она стала женой короля под именем Матильда Шотландская. Насильно в монахини было обращать запрещено. Возникает, конечно, обоснованное подозрение, сколько случаев остались неизвестными.

Аббатство в Шафтсбери вообще было основано самим Альфредом Великим, и в нем был похоронен его сводный брат, Эдвард Мученик (который на самом деле измучал страну, за что и был отравлен, чтобы освободил трон более способному брату, но короли понимали значение красивых жестов). Говорят, при переноске его останков в аббатство исцелилось несколько человек, да и потом происходили всяческие чудеса. Только покойник-целитель попался аббатству беспокойный.

Через некоторое время королю Альфреду сообщили, что тень его брата каждую ночь блуждает по аббатству, на что тот велел останки перезахоронить в «святое место». Их нашли только в 1931-м году. А само аббатство было полностью разрушено по приказу Генриха VIII. Сейчас его вид можно представить только по печати аббатства.

В аббатстве Рамсей были школа, больница, библиотека.

Для меня явилось новостью, что практически до самого 13-го века монастыри не делились четко на мужские и женские. Они были смешанными. Вернее, монахи и монахини работали вместе и над общими делами. Известна теснейшая дружба между Кристиной Меркуэйт, о которой я писала в предыдущем посте, и аббатом Олбени Джеффри де Горхамом. Заодно выяснилось, как Кристине удалось в таких сложных обстоятельствах постоять за себя и настоять на своем. Ее спрятал некий Роджер, дьякон из аббатства Олбени. В тот период у Кристины начались ее видения о Святой Деве и Иисусе. Можно почти не сомневаться, что Кристина и Джеффри были знакомы еще до того, как она стала монахиней, и очень вероятно, что ее решение стать монахиней объяснялось тем, что она хотела быть рядом с человеком, которого любила. Но это все романтические домыслы. На самом деле известно лишь то, что для Кристины в Меркуэйте было основано небольшое аббатство, которое финансировалось из аббатства в Олбени. Кстати, Джеффри де Горхам открыл при своем аббатстве первый в Англии лепрозорий.

Еще более необычным кажется то, что монахам вовсе не возбранялось искать в сестрах по вере источники вдохновения и божественной любви. Да и сами сестры зачастую жили в городах просто полурелигиозными сообществами. Было бы наивным утверждать, что все отношения всегда оставались безгрешными. При самом горячем стремлении управлять своими плотскими желаниями, кому-то это удается, а кому-то нет. Довольно много средневековых миниатюр гривуазного содержания изображают монаха и монахиню, и слишком много сохранилось о них средневековых анекдотов.

В 13-м веке ситуация с женскими монастырями резко изменилась, и в этом оказался виноват не кто иной, как Франциск Ассизский.

Около 1209-го, Св. Клара, тогда еще Чиара Оффредучио, примкнула к его движению (он сам ее постриг в монахини), при обстоятельствах, которые очень напоминают историю Кристины Меркуэйт, но если в Англии норманны с первых дней ввели железную дисциплину и порядок и для своих, и для саксонов, то в Италии дело обстояло по-другому. Франциск устроил Клару, ее сестру и еще несколько женщин в Сен Дамиано за высокие стены, и там они остались навсегда, в безопасности, но совершенно изолированными от мира.

Очевидно, в Европе религиозные организации и их вожди к тому времени достаточно дозрели до мысли, что женщин безопаснее благотворить на расстоянии, потому что повсюду прокатилась волна, в результате которой монахини и полумонахини оказались за оградой, одетыми в черное.

До норманнов в Англии было всего около девяти женских монастырей. В следующие 50 лет было основано еще семь. Но вот за один только 12-й век монастырей появилось, как грибов в сезон: клюнийские, цистерианские, джилбертинские, августинские, госпитальерские, премонстрантские, фонтевральдинские, аррузианские, бенедиктинские.... Причем, единственно английскими из них были джилбертинские, а единственными, поддерживающими связь с Орденом, были только два клюнийских. Остальные представляли собой самые невообразимые женские комунны, организованные иногда экзотированными барышнями, иногда – амбициозными девами, кем угодно, одним словом, кто хотел организовать «сестринство», и умел найти для него источник материальной поддержки и покровителей. Например, группа женщин в Халивелле называла себя то грегорианками, то августинками – в зависимости от вкусов покровителей.



Крестьянка Средневековья.

Долгое время считалось, что в они жили, что называется, родом, от прадедов до правнуков, ведя общее хозяйство. Сейчас специалисты склоняются к мнению, что английская крестьянская семья в Средние века представляла собой автономную единицу: муж, жена, и двое-трое детей. Документация минимальна, потому что периодические моровые поветрия к бюрократии не предрасполагали. Очевидно, имела место быть и активная миграция населения. Например, в Лейчестере, в местечке Кибворт Харквуд, между 1280-м и 1340-м годами земли принадлежали одним и тем же семьям. К 1390-му всего 16 семей задержались там больше, чем на пару лет, а к 1440-му таких осталось только восемь (Сесили Халивелл, «Земля, семья и наследство в период перемен»).

Более или менее внятные записи о крестьянстве появились только с середины тринадцатого века, но и их мало. Было бы неправильно, как отмечает Генриетта Лейзер, далать обобщения на основании записий из нескольких поместий. У меня создалось впечатление, что историки в плане средневекового крестьянства опираются больше на общую историческую ситуацию и свои собственные представления об эпохе.

Джудит Беннетт приводит пример тому, что родители старались обеспечить каким-то имуществом всех детей, и дочерей тоже. В записях поместья Бригсток, Норфолк, Кристина Пенифадер получила наделы земли от отца в 1313, 1314 и 1316 гг, и это не было приданым, потому что замуж она вышла в 1317-м году. Более того, есть примеры, что девушки, имеющие землю, подаренную им родителями, возвращали ее в семью, выходя замуж, потому что считалось, что после замужества ее обеспечивает семья мужа, куда она вкладывает свой труд. Беннетт также нашла примеры тому, что одинокие женщины покупали землю для себя сами. То есть, у них были какие-то заработанные средства.

Как зарабатывали крестьянские женщины? Выполняя либо работу за оговоренное вознаграждение, либо в прислугах. Труд прислуги стоил дешевле, но был более стабильным. С другой стороны, роль прислуги в доме зачастую выполняли дети, поэтому сезонные работы с договором на несколько лет были более доступны. Тем не менее, есть основания считать, что, например, в Ворчестере в 13-м веке около 10% женщин работали именно прислугой, причем, необязательно вне рамок собственного сословия: более богатые крестьяне нанимали более бедных. Специализация прислуги на определенных работах была возможна только в богатых хозяйствах, где прислуги было много. Более бедные нанимали одну женщину на все работы.

Замужество обычно прекращало работы на стороне, и очень малое количество женщин не выходило замуж: в деревнях Линкольншира незамужними в тот период осталось только 4%.

Замужняя крестьянка приобретала новый статус, materfamilias, мать семейства, или domina domus, хозяйка дома (в 13-м веке документы велись на латыни, оттуда такие звонкие «титулы»). Как член семьи - арендатора, женщина вносила свою лепту в исполнение арендаторских обязанностей: сбор урожая, помощь в пору ягнения, дойка, уход за овощами и зеленью. А вот когда семьей покупалась своя земля, женщины участвовали в покупке зачастую своими деньгами, чтобы обеспечить себе автоматическое наследование в случае смерти мужа. Это стало очень популярным в 15-м веке. До этого была распространена форма совместной обработки земли жены и мужа, что-то типа кооператива – тоже чтобы обеспечит автоматическое наследование.

Вообще-то в литературной сатире того времени перегруженная работой крестьянская жена была популярным персонажем. И не только в сатире. Книга Holy Maidenhood (Святая Девственность) противопоставляется жизнь в вечном девичестве жизни в качестве жены: «и в каком положении она оказывается, став женой, слушая вопли детей, от которых убегает кошка и прячется собака, когда ее хлеб горит в печи, теленок жует ее подол, котел выкипает на огонь, а муж вечно жалуется!»

Есть и более поэтические описания крестьянских будней, рассказывающие, как жена ведет по полю быка, а ее муж налегает на плуг... Но, кроме сельхозработ, было у замужних женщин Англии еще одно занятие, которое позволяло им неплохо зарабатывать: варка эля. Эль нужен был всем и повсюду, причем в гигантских количествах, потому что воду тогда действительно не пили, это считалось просто вредным для здоровья. А эль сохранялся всего несколько дней. Хотя продажа эля практически всегда была зарегистрирована на мужчин, варили и продавали его практически исключительно их жены. Иногда варка эля была занятием вполне профессиональным, иногда – сезонным, для экстра-заработка. Пиво, разумеется, положило конец производству эля в 13-м веке: оно сохранялось, его не нужно было варить постоянно.

Тот самый случай, когда технический прогресс сработал против женщин, как сработало против них изобретение прядильного станка, которое привязало их к дому: веретено можно было носить с собой, но вот станок, значительно убыстряющий работу, был сооружением стационарным. По мнению женщин-историков, привязка женщин к дому означала понижение их общественно-социального статуса, обозначив, так сказать, им «их место».

Помимо ткачества, женскими обязанностями считалось еще многое: выпечка хлеба в общих печах, стирка одежды в реке или ручье (внимание, адвокаты «грязной теории» утверждают, что одежду в Средневековье и не стирали вовсе), продажа на рынках излишков продукции – птица, яйцо, молочные продукты, зелень...

Договорная работа за плату не делала различия между мужской и женской рабочей силой. Известно, что были женщины, работающие камнедробильщицами, косцами, жнецами. Иногда они были дешевой рабочей силой, но не всегда. Известно, что во многих местах женщины зарабатывали наравне с мужчинами. После эпидемии Черной Смерти выжившие женщины, как и мужчины, получили явный перевес над работодателями: в 1388-м молочницы получали по 6 шиллингов, а пастухи и все 10, что было максимальной платой.

И все-таки, легально крестьянские женщины имели только статус жен. Те, кто до замужества сами были арендаторами, передавали эти права мужьям. Нигде не зарегистрировано ни одной женщины среди деревенских органов управления. Другое дело, что в реальной жизни женщины имели социальный вес и были социально активны. Достаточно вспомнить жену Джона Седлера, Агнес, которая играла значительную роль в восстании крестьян Рамсея, Ворчестер, в 1386-м году. В 15-м веке женщины Сваффтхема, Норфолк, организовали целую кампанию против агентов графа Саффолка.

В Вэйкефилде, согласно исследованиям Джудит Беннетт, было много женщин, самостоятельно содержащих винокурни, женщины занимались там и ростовщичеством (часто несколько женщин вместе давали кому-либо нужную сумму в долг под проценты), женщины были скототорговками. Сохранились и их имена, и скурпулезные записи. Из тринадцати судебных дел, дошедших до нашего времени, женщинами было проиграно только четыре. То есть, нет никаких оснований предполагать, что женщины 13-го века в Англии были бесправными.

Особенно мирными они тоже не были. К штрафам различной величины были приговорены: Матильда, жена Роберта из Комбервоза, за пролитие крови Маготы, дочери Джона; Агнес, жена Уильяма Волкера, за пролитие крови Уильяма де Путси; Амабель-Коровница, которая проломила кому-то череп, защищая свое стадо.

Более того, Роберт Фоссьер считает, что в 1100 – 1300 гг истинное влияние женщин было очень высоко: «в деревне мужчины были на полях и в лесах, всё остальное находилось в женских руках, и этот факт невозможно игнорировать».



Замужество обычно прекращало работы на стороне, и очень малое количество женщин не выходило замуж: в деревнях Линкольншира незамужними в тот период осталось только 4%.

Выходит, тогда женщиной было быть проще, чем сейчас? (муж был обеспечен)
И тут прогресс сыграл против...
А там не пишут, как же они (или им) находили мужей, в условиях постоянных войн и эпидемий? Где знакомились, встречались?  :unsure:  :rolleyes:  (я имею ввиду не благородных девушек).




Marion написал(а):

А там не пишут, как же они (или им) находили мужей, в условиях постоянных войн и эпидемий? Где знакомились, встречались?      (я имею ввиду не благородных девушек).

В своей деревне, в соседней... Все друг друга знают с детства...
И не все в войнах погибали ...



Мария Мирабелла написал(а):

В своей деревне, в соседней... Все друг друга знают с детства...И не все в войнах погибали ...

А! Спасибо.
(начинает понимать))



В средневековой Англии различие между городом и деревней не было таким резким, как в наши дни.

читать дальшеГорожанки, как и крестьянки, ходили за овцами и лошадьми, держали птицу и свиней, выращивали овощи и зелень в своих садиках. Они так же варили эль, как и крестьянки, также им торговали, и так же записывали этот бизнес, как правило, на своих мужей.

У горожанок было одно преимущество: городская жизнь, ориентированная, кроме ремесел, на коммерцию, открывала для женщин более широкие просторы для деятельности. Поэтому в конце 13-го века города начали оттягивать женщин из близлежащих деревень. Разумеется, тогда ни одна женщина не могла вот просто так явиться в город и начать, скажем, заниматься торговлей или ремеслом. Бюрократия и в 13-м веке не уступала нынешней, если не превосходила. Тем не менее, чаще всего риск для женщины быть задержанной за бродяжничество оправдывался, и она ухитрялась осесть в городе. После эпидемии Черной Смерти высокие ставки оказались настолько привлекательными для крестьянок, что миграция в города стала массовой и более свободной. В Йоркшире, например, были годы, когда количество женщин, платящих налог, перевешивало количество мужчин-налогоплательщиков.

Иметь свое место на рынке, не платя за него, было большой привилегией, дозволенной только тем, кто имел городские свободы. Право это ревниво охранялось, но всегда находились лазейки, при помощи которых и женщины, и мужчины, проникали в сословие горожан. Например, в Шропшире сохранилась запись судебного дела против Родни Хилтона, который между 1293 и 1349 гг сдавал жилье трем таким «нелегальным иммигранткам», сестрам Элис, Кристине и Джулиане из близлежащей области Илли. Не сказать, чтобы это были очень благонравные женщины. Они, собственно, попались на недовесе муки и недоливе эля, которыми они торговали. То, что торговки жили в городе нелегально, выяснилось в процессе. Джулиана также перетянула в город свою дочь Маргарет, профессией которой оказалась... кража овец.

Городская жизнь для очень многих женщин, перебравшихся в города в поисках лучшей доли, и в Средние века не была более милосердной, чем в наши дни. Огромное их количество жило где-то между бедность и нищетой, селясь комуннами в пригородах, в трущобах, стараясь выжить вместе. Разумеется, то же можно сказать и о мужчинах. Во всяком случае, в 1322-м, в Лондоне, толпа, ринувшаяся за продуктами и одеждой, раздаваемых доминиканцами, затоптала насмерть 29 женщин и 26 мужчин.

В конце 13-го – начале 14-го веков среди многих крестьянских девушек стало практически традицией уезжать до замужества в город в прислуги. Те, кто имел в планах вернуться в деревню, хотели не только заработать, но и обучиться вести хозяйство. Они были очень молоды, обычный возраст, в котором деревенские девушки приходили в городские дома неумехами, был 12 лет. Поэтому чаще всего их первым контрактом был контракт у родственников или хороших знакомых.

Многие выходили замуж в городе, за мужчин, которые также работали прислугой. Их контракты, как правило, предусматривали пункт, что они могут отказаться от работы во время действия контракта, если решат выйти замуж. Были определенные дни и места, когда и где заключались контракты, обычно на Рождество или день Иоанна Крестителя. Эти девушки находились в городе легально, имели контракты с хозяевами, и резво подавали на хозяина в суд, если тот нарушал условия. Например, некая Элис Шивенгтон из Лондона, швея, подала на хозяина в суд за то, что тот снизил ей контрактную плату в 16 шиллингов в год. Лучше бы она этого, конечно, не делала, потому что суд быстро выяснил, что Элис, под предлогом боли в глазах, делала часть работы на стороне. Поэтому суд поставил, что она должна вернуть хозяину некоторую переплату, а не получить с него.

Были также противоположные примеры. Неопытные молодки были большой приманкой для торговцев живым товаром. Некоторые сеньоры сторого следили за тем, чтобы ни одна служанка в зоне их юрисдикции не была принуждена работодателем заниматься проституцией против ее желания. Например, на землях епископа Винчестера любая девушка могла найти у властей защиту. А вот Элин Батлер, которую нанял в Лондон Томас Боуд, повезло меньше. Она отказалась заниматься проституцией по требованию хозяина, и он, не вдаваясь в подробности, обвинил ее в нарушении контракта. Девушка попала в тюрьму, потому что не могла вернуть полученные предоплатой деньги. В суде сохранилось только ее ходатайство о пересмотре приговора, но неизвестно, чем закончилось дело. Не секрет, что большинство городских чиновников в Лондоне ничего особенного в проституции не видела, пока бордели выполняли то, что предписывалось им законом и оплачивали свои дицензии. К тому же девушки, приехавшие в город без предварительного договора, и оставшиеся без места, зачастую находили бордель лучшим выходом, чем возвращение в деревню без гроша в кармане.

К чести Средних веков нужно сказать, что уже в 1492 году в Ковентри бордели были запрещены законом, а находящиеся там женщины определены на службу «до тех пор, пока они не выйдут замуж». Трудно поверить в наш век жестоких сердец, что горожане Ковентри устроили сбор приданого для бедняг, и организовали целую сеть помощи в обзаведении хозяйством тем, кто на этих девушках женился. А в 1546 г. лицензирование борделей и вовсе прекратилось. На торговлю женщинами перестали смотреть, как на законный бизнес.

Некоторые историки (например, Джереми Голдберг) утверждают, что годы экономического подъема после Черной Смерти сделали женщин более свободными и независимыми почти до резкого экономического спада конца 15-го века, когда работы стало не хватать, и для женщины снова стилем жизни стала роль жены при муже. Хотелось бы верить, но факты, которые приводит Генриетта Лейзер, эту теорию не поддерживают. В Йорке в те времена только 1% женщин имел статус вольных горожанок. Женщины не занимали никаких общественно значимых позиций в гильдиях. В 1400-м году в том же Йорке был издан указ, согласно которому «ни одна женщина, независимо от ее статуса и положения, не может быть одной из нас, ткачей и портных, если она не получила для этого специального обучения и не прошла ученичество». В 1461-м году ткачи Бристоля протестовали против того, что женщины отнимают у них работу, в 1511-м простесты против работающих женщин прошли в Норвиче.

Хотя женщины крайне редко сами входили в гильдии, это не значит, что они не занимались ремеслами. Просто они работали в качестве членов семьи вместе со своими мужьями-ремесленниками. Например, известен случай, когда мастеру позволили взять двух учеников, а не разрешенного законом одного, потому, что он не был женат. А так и жены, и дочери, занимались тем ремеслом, которым занимались их семьи: и доспехи клепали, и седла делали, и обувь шили. Никакая работа не считалась «не женской».

Большинство гильдий не примало в свои ряды женщин, и даже запрещало челнам гильдии работать вместе с женщинами, если те не являются их женами или дочерьми, или семьей хозяина. Тем не менее, были случаи, когда женщина могла получить статус femme sole – если она была замужем и жила в Лондоне, Линкольне или Эксетере. Такая женщина становилась полностью ответственной за свой бизнес, включая его опасности: если жена не отвечала за долги мужа, то femme sole несла полную ответственность за неудачи. Муж мог ей помочь, если на то было его желание, но не обязан.

Историкам известна автобиография Марджери Кемп, которую она надиктовала в 1438-м году, став членом престижного в Линне экономического органа св. Тринити. Она была дочерью человека, пять раз избиравшегося мэром города, поэтому средства у нее были для начала своего дела. В статусе femme sole она стала одной из самых успешных производителей эля, очень разбогатела. Потом чередой пошли несчастья: было загублено несколько партий эля, убытки были огромны. Она спасает, что можно спасти, организовывает передвижную мельницу, но наталкивается на явный саботаж со стороны подкупленного слуги. Я не совсем поняла, почему в текстах русскоязычной Википедии говорится о шерсти. Генриетта Лейзер пишет про эль. Марджери была замужней женщиной, но после такой череды несчастий она решила, в духе времени, что Бог наказал ее за тщеславие, и ушла в религию. Интересно, что будучи уже довольно известной религиозной писательницей, она, получив наследство, собрала кредиторов своего мужа, и публично заявила, что выплатит его долги, если он освободит ее от необходимости исполнять супружеский долг. Википедия говорит, что они с мужем договорились о «безгрешном браке». Можно назвать это и договором)))



Мария Мирабелла написал(а):

публично заявила, что выплатит его долги, если он освободит ее от необходимости исполнять супружеский долг. Википедия говорит, что они с мужем договорились о «безгрешном браке». Можно назвать это и договором)))

Мне вот интересно.почему так женьщины протестовали против исполнения супружеского долга?? НЕужто все так плохо было



Cредневековая аристократка.

Жизнь аристократок и леди из семей ноблей в Средневековой Англии была отнюдь не праздной.

читать дальшеПомимо того, что управление хозяйством, как таковым, полностью было обязанностью женщины, в Средние века женщины были вынуждены свое хозяйство еще и защищать с оружием в руках. Мужчины ведь постоянно были в битвах да разъездах, добывая воинскую славу и выполняя вассальную повинность. Или, на худой случай, хотя бы устраивая всякого рода проблемы своим королям. Ну а если совсем уж негде было воевать (хотя обычно было), то лорды и джентри проводили время на охоте.

Графиня Честерская была вынуждена защищить свой осажденный замок, Линкольн Кастл, во время гражданской войны между королем Стефаном Блуасским и королевой Мод. Замок устоял, войска Стефана были разбиты, а сам он попал в плен.

В свою очередь, жена Стефана, Матильда Булонская, выручила мужа, захватив в плен основную фигуру в армии королевы Мод, ее брата (сводного). Высокородными пленниками женщины затем обменялись. Впрочем, о королевах-воительницах Средних веков писать можно бесконечно, что я уже делала и буду делать впредь под другими тегами.

Генриетта Лейзер пишет об аристократках и высокородных дамах удивительно скупо, очевидно потому, что оних и так написано безумно много, поэтому я решила посмотреть материал о жизни Маргарет Пастон в другом месте. Маргарет Пастон фигура тем более интересная, что она не была родственницей аристократов и королей, но просто дочерью из семьи богатого норфолкского землевладельца.

В 1440-м году ее выбрали Уильям и Агнес Пастон в жены своему сыну Джону, наследнику еще более богатой семьи. В апреле 1440 г. пара встретилась впервые, а через полтора года их обвенчали. Понятно, что ни у жениха, ни у невесты никто их мнения не спросил, но брак получился более, чем счастливый. А известно об этом из их переписки.
«Я умоляю тебя носить то кольцо с изображением св. Маргариты, которое я послала на память, пока ты не вернешься домой. Ты же оставил мне такую память, которая заставляет меня думать о тебе и день, и ночь, и даже во сне».

В 1448-м Маргарет была вынуждена оборонять новое приобретение семьи, поместье Грешэм, против лорда Молейна с оружием в руках. Джон Пастон купил эти земли, но епископ, дипломат, юрист и королевский администратор Адам Молейн захотел их себе. Не утруждая себя тонкостями, он просто выждал, пока леди останется в поместье одна, и попытался его захватить. Порушил он много чего, поместье отстроили только к 1451-му году, и знакомые предупредили Пастонов, что жалоба королю не поможет: лорд Молей был слишком силен. Впрочем, лорд в 1450-м умер.

Аналогичный случай произошел в поместье Пастонов Хеллсдон в 1460-м, с Джоном де ла Полем, который хотел, правда, не отнять, а просто пограбить.

И еще раз пришлось семье Пастонов пережить осаду в замке Кайстер Кастл. Здесь герцогу Норфолкскому повезло, и замок он у Пастонов отобрал, хотя через пару лет им этот замок вернули.

Кроме отражений нападений соседей, Маргарет Пейтон мирила мужа со старшим сыном, когда те поссорились, утрясала небольшой скандал с обручением дочери, которое дева спроворила втихаря от матушки... Такая вот аристократическая жизнь.

Разумеется, были аристократические браки, которые просто не работали, что называется. Ярчайший пример тому жизнь Элис Плантагенет, 4-й графини Линкольна. Ее, урожденную де Лэси, выдали замуж за Томаса Плантагенета, передав в его руки довольно большое приданое Элис, но и у нее оставалось достаточно денег, чтобы жить отдельно и содержать свой собственный двор, причем архитектурные проекты своих покоев она заказывала сама, и оплачивала сама. В 1311-м году Элис разбогатела еще больше, унаследовав от отца графский титул и все доходы от Линкольншира.

В 1317-м году ее ухитрился похитить граф Джон де Варенн, то ли с «нечистыми намерениями», то ли просто в отместку ее мужу, который блокировал продвижение графского дела о разводе. Как ни удивительно, большого скандала не вышло. Через 4 года Плантагенет был казнен в результате неудачного заговора против короля Эдуарда Второго, а все женщины его семьи арестованы. Их запугивали до тех пор, пока Элис не передала большую часть своих владений королю, а тот – своему любимчику Хью Деспенсеру. Ну, если уж с собственной жены прилюдно украшения этот король снимал, то о каком рыцарском отношении к семье врага можно говорить...

Элис, впрочем, продолжала оставаться владелицей титула, и, возможно, красивой женщиной, потому что через пару лет вышла замуж за барона ле Стрэнджа, хотя тот определенно понимал, что наследника от 42-летней женщины ему не дождаться. Во всяком случае, Элис заранее оговорила, что стара она для деторождения. Прожили они вместе около 10 лет, и снова Элис овдовела. Жаль, что не нашла я ее портрета, потому что леди вышла замуж еще раз! Пятидесятипятилетней она вышла за барона Хью де Фрейна, с которым прожила почти 12 лет, до самой своей смерти. Как много событий может вместить жизнь одной женщины...

О жизни хозяек замков пишет и К. А. Иванов в книге «Многоликое Средневековье», хотя он пишет о Франции, и в слишком романтическом ключе (






Greamreaper Видимо, тут был заключен фиктивный брак...


Вы здесь » SHERWOOD-таверна. Литературно-исторический форум » Быт Средневековья » Женщины, дети, семья в средние века>>